Искусство Японии 16-18 века

Рейтинг: 5 / 5

Звезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активна
 

Века осознанной самоизоляции Японии сделали своё дело. Несмотря на сильное влияние китайской традиции, в островном котелке под крышечкой Сакоку (так японцы назвали свою политику закрытых границ) за две сотни лет сварилось причудливое блюдо уникальной культуры. На европейский вкус японское искусство, как ни крути, немного странное. Но некоторые старинные творческие веяния странные по-настоящему.

Фото: искусство Японии 16-18 века

Как это понимать?

Прежде стоит подчеркнуть: восточное понимание творчества несколько отличается от западного. Мы, светлоголовые гайдзины, чего греха таить, исконно больше ценим искусство в искусстве: само воплощение меры и гармонии под сенью вуали идей. Лишь в середине XIX века — с появлением импрессионизма и наступлением эпохи авангарда — стены храма академической культуры несколько пошатнулись. Но выстояли. По сей просвещённый день творения современного искусства вызывают у неподготовленного зрителя недоумение пополам с цинизмом. В восточном же мире (той его среде, к коей относится рассматриваемая нами Япония) сформировалась культурная традиция, которую следует оценивать не столько с позиции мастерства, сколько через призму дзэн-буддизма.
Исследователи выделяют несколько фундаментальных понятий, помогающих осмыслить японское эстетическое мировоззрение. Многие из них сложны для трактовки, а особо каверзные аспекты можно понять, только поварившись пару поколений в том цивилизационном бульоне. Но мы же с вами попытаемся их понять, не так ли?
Через всю японскую культуру лейтмотивом проходит понятие «текучего мира». Красоту определяет не бренность, отмирающая, дабы освободить место новому, но изменчивость. Пере — мены происходят не в разрушении, а в перерождении. Ничто не исчезает бесследно, оно остаётся жить в иной форме — и это очень важный момент. Для описания состояния души в момент осознания эфемерности мира придуман особый термин — «мудзё». Ещё одно важное понятие, «мононо аварэ», зародилось в X веке, но в полной мере расцвело лишь в классическую эпоху Хэйан (IX-XII века). Оно буквально означает «печальное очарование вещей» — пленительную изящность, кроющуюся в бренности и быстротечности. Если мононо аварэ подразумевает любование явной красотой, то описанное в XIII веке югэн выражает внерациональное понимание, интуитивное постижение сути вещей, прочитанной меж строк.
Другой важный эстетический принцип сформировался довольно поздно, в XVII веке, но он до сих пор остаётся определяющим не только в искусстве, но и во всей культуре Японии. Речь о ваби-саби. «Ваби» и «саби» — понятия-перевёртыши, они означают примерно одно, но с разной позиции осознания, однозначно перевести их трудно. Это и «скромная простота», и «отрешённость», и «приглушенность на грани исчезновения красок и звуков». Зачастую сюда же приплетается понятие «нарэ» — бархатистая, как рыхлый снег, патина времени, располагающая к неторопливому созерцанию. Когда до совершенства недостаёт единого штриха, но он так и не сделан, — это вабисаби. И когда вы любуетесь потускневшей от старости, истёртой множеством рук вещью, хранящей печать былого изящества, — это тоже ваби-саби.
Когда очарование, чувствительность, осознание сути за блеском вещей и умение отрешённо созерцать трагичность бесконечного одиночества под мутным маревом времени сливаются воедино, рождается японская эстетика. А теперь, когда вы готовы воспринимать возвышенное, забудьте о нём! Потому что наш рассказ не о тонких материях, а о самом странном искусстве Японии.

Бросовая культура

Ещё каких-то 15-20 лет назад витрины сувенирных лавок всех мастей заполонили нэцкэ — незатейливые «китайские» фигурки из материала неизвестного происхождения, отчаянно старавшегося казаться патинированной костью. Стоили они копейки, отдалённо смахивали на антиквариат и выглядели вполне экзотично — что ещё нужно для простенького подарка из сегмента «дёшево и сердито»? Этакие бабушкины фарфоровые слоники в новой ипостаси. Но стоит слегка копнуть историю милых восточных безделушек, чтобы вскрылся обширный пласт японской истории.
Изначально нэцкэ были важным элементом повседневного костюма — брелоками-противовесами, фигурными гирьками, крепившимися с помощью шнурков к кошелькам или кисетам, чтобы те удобнее было носить за поясом. Их нельзя назвать уникальным японским изобретением. Подобные приспособления бытовали у многих народов Евразии, носивших одежду без карманов, но с поясом — от Китая и Монголии до Венгрии, от Крайнего Севера до Эфиопии. Но в Японии искусство резки нэцкэ вылилось в причудливые формы.
Нэцкэ представляют собой миниатюрные статуэтки из кости (реже из дерева, нефрита, янтаря или металла). Их изготовление — кропотливый труд, поэтому и ценятся они высоко. Отдельные антикварные экземпляры, вышедшие из-под резцов именитых маете ров, могут стоить сотни тысяч долларов. Строго говоря, фигурки, которые мы привыкли называть «нэцкэ», таковыми не являются. И дело здесь не только в ужасном качестве исполнения и низкосортном материале. Обязательный атрибут нэцкэ — дырочки для продевания шнура, статуэтки же, не предназначенные для подвешивания, называются «окимоно» и служат всего лишь для украшения интерьера.
В привычном виде первые нэцкэ появились во второй половине XVI — начале XVII века, когда сформировалась чёткая регламентация допустимой роскоши для «благородного» и «подлого» сословий. Поясные брелоки были одним из немногих украшений, разрешённых незнатным горожанам, поэтому при их изготовлении ухищрялись как могли. В самих структуре композиции и манере исполнения была зашифрована идея дзэн — интуитивного постижения собственной природы в момент созерцания. Постигли. Природа оказалась своеобразная.
Постепенно на скучной до оскомины казённой почве традиционных катабори, саси и мандзю (распространённые конфигурации нэцкэ) с изображением людей, животных, бодхисатв и сцен из жизни появились фигурки, изображающие самые невероятные, а порой и комичные сюжеты. Чего стоит один только «Осьминог, играющий на сямисэне (щипковом трёхструнном инструменте)», датируемый XIX веком. Одна из самых многочисленных групп — нэцкэ в виде жутких демонов, призраков и скелетов. Казалось бы, ничего страшного, ведь они выполняли роль оберегов. Но отдельным мастерам удавалось придать своим миниатюрным творениям настолько тошнотворную степень правдоподобия, что отпугнуть они могли не только злые силы. У японцев вообще особый талант к изображению всяческих ужасов, современная хоррор-индустрия — тому доказательство. И пестовалась она на мелочах — нэцкэ, гравюрах, лаковых безделушках и сборниках страшных сказок, которые были в каждом доме. Кстати, про страшные сказки…

Когда гасят сотую свечу

В японском языке есть понятие «юмэмоногатари» или «рассказы о сновидениях», объединяющее в себе всё, что связано с таинственным й загадочным. Особое место занимает поджанр кайдан, за которым скрываются самые страшные рассказы и картины.
Расцвет кайдан пришёлся на вторую половину XVII века, когда были созданы сборники ужасных сказок и притч «Рассказы ночной стражи» (1660), «Повести о карме» (1661) и «Кукла-талисман» (1666). Позже, в XVIII—XIX веках, немалую роль в окончательном сломе психики подрастающих поколений сыграли мастера гравюры укиёэ. Знаменитые бестиарии ёкаев (призраков, монстров и прочих сверхъестественных существ) «Хяку-моногатари», вышедшие из-под кистей Такэхары Сюнсэна, Цукиоки Ёситоси и легендарного Хокусая, визуально оформили окончательный вид традиции японских кошмаров. А началось всё со старой игры.
В начале эпохи Эдо (XVII век), когда долгая война закончилась, а ночи стали тёмными и тихими, ночная стража могла себе позволить не бдеть слишком уж усердно и развлекалась игрой в «Сто страшных историй». В безлунные августовские ночи внутри бумажного фонаря зажигали сто свечей и начинали гасить их по одной после каждой рассказанной страшной истории. Постепенно комната погружалась во мрак, а разум игроков — в кромешный ужас. По поверью, после сотой погашенной свечи должно случиться нечто ужасное. Оттого эта странная забава была очень популярна среди самураев, которые таким коварным способом проверяли мужество друг друга на прочность. Рассказывали, что однажды после 99-й страшилки собравшиеся увидели на потолке тень демонической лапы. Один из самураев в испуге схватился за меч и рубанул чудище наотмашь, но когда зажёгся свет, на татами лежала лишь отрубленная паучья лапка, что потом стало предметом жестоких насмешек со стороны более смелых (или менее расторопных) товарищей.
Подобные забавы нисколько не потеряли популярность и в наши дни. Взращенная многими поколениями любовь к кошмарным историям вкупе с классическими преданиями легла в основу чрезмерно богатого на жуть современного городского фольклора.

Изящество рыбьей туши

В представлении японцев искусство вовсе не обязательно должно быть чем-то возвышенным или требующим высокого мастерства. Оказывается, чтобы стать художником, достаточно намазать рыбу (кальмара, осьминога или ещё какого-то плоскотелого морского гада) краской и сделать её отпечаток на бумаге. Эта древняя техника называется «гётаку», «рыбий оттиск».
На самом деле всё не так просто, хотя сути дела это не меняет. Подобная технология отпечатков широко использовалась для копирования документов в Китае в начале VII века, откуда впоследствии проникла в Японию, где был введён строгий учёт пойманной рыбы по размеру и видовому составу. И лишь позднее, в середине XIX века, японские рыбаки начали применять её для запечатления редких экземпляров на память. Фотоаппараты же тогда были диковинней самой редкой рыбы.
Незатейливая практика, не правда ли? Такое и искусством называть язык не поворачивается. Но это впечатление сохраняется ровно до момента, когда вы лично попытаетесь намазать карася краской и шлёпнуть им по бумаге. Результат такого творчества — смазанная клякса в форме рыбы. Достижение уровня детализации, при котором отпечаток может называться гётаку — весьма трудоёмкий процесс. Сначала трофей моют, затем очищают от слизи соляной смесью, покрывают тушью на основе сажи и животного клея и прикладывают к рисовой бумаге. После к монохромному оттиску можно добавить яркие краски, пририсовать глаза и другие детали. Подлинное гётаку — это ритуал. Рыбу обязательно нужно выловить самостоятельно, снять оттиск и после съесть. Признанные мастера считают, что только в этом случае традиция практики может быть соблюдена в полной мере, иначе «вся ценность и значение, стоящие за гётаку, отбрасываются в сторону». Высший пилотаж: провернуть всё это с ещё живой рыбой максимально безвредным для неё способом и отпустить горемыку на волю.
В наши дни сами японцы считают это искусство старомодным, а вот иностранцы, прознавшие о нём относительно недавно, с удовольствием приобщаются к древней традиции. Что для одного мусор, для другого — сокровище. Кстати, про мусор!

Золотая заплатка

Хранить в доме битую посуду — плохая примета. Но только не для японцев, они вообще странный народ. Напротив: умение ценить старые вещи (для которых изношенность — не недостаток, а изысканное достоинство) и презрение к фабричной штамповке вылились в изобретение особой формы искусства — кинцуги или техники «золотого шва». Считается, что традиция кинцуги восходит к XV веку, когда сёгун Асикага Ёсимаса отправил на реставрацию китайским мастерам любимую фарфоровую чашку. Спустя время она вернулась к правителю, изуродованная неуместными железными скобами, после чего Асикага приказал местным гончарам отыскать более эстетичное решение. Те взяли за основу искусство рисования золотом по лаку макиэ и, переосмыслив его, изобрели «золотой шов» — густой клей из смеси сока лакового дерева и порошка драгоценных металлов. В отличие от современных суперклеев, обещающих незаметный шов, кинцуги выставляет все изъяны напоказ, разливаясь в трещинах толстой искристой паутиной. Даже отсутствие одного из осколков не препятствие для такой реставрации — недостающие куски легко можно заменить поделочными камнями или красивыми черепками другой керамики. Тот самый случай, когда шрамы действительно украшают.
Кинцуги — воплощение принципа ваби-саби. Такая реставрация разбитого предмета — не просто утилитарный акт, позволяющий использовать его и дальше, но показательный культурный феномен, демонстрирующий философию мировоззрения. Вещь не просто обретает новую жизнь — в несовершенстве её красота становится уникальной. Такая вот философия битой посуды. Одна старая треснувшая чашка может преподать важный урок: не надо стыдиться своих недостатков и неудач — от них всё равно никуда не деться. Даже если жизнь далека от идеала, это вовсе не значит, что её нельзя прожить достойно.

Журнал: Запретная история №2(95), январь 2020 года
Рубрика: История Японии
Автор: Аглая Собакина

Метки: искусство, традиция, Япония, гармония, культура, философия, дзен, Запретная история




Исторический сайт Багира Гуру, история, официальный архив; 2010 — . Все фото из открытых источников. Авторские права принадлежат их владельцам.