Александр Твардовский — неизвестные факты

Рейтинг: 5 / 5

Звезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активна
 

«Вся суть в одном-единственном завете: // То, что скажу, до времени тая, // Я это знаю лучше всех на свете — // Живых и мёртвых, — знаю только я. // Сказать то слово никому другому, // Я никогда бы ни за что не мог // Передоверить. Даже Льву Толстому — // Нельзя. Не скажет, пусть себе он бог. // А я лишь смертный. За своё в ответе, // Я об одном при жизни хлопочу: // О том, что знаю лучше всех на свете, // Сказать хочу. И так, как я хочу» (1958). И Твардовский, не передоверяя своего слова, противостоял…

Александр Твардовский — неизвестные факты

* * *

Глядишь, роман, и всё в порядке:
Показан метод новой кладки.
Отсталый зам, растущий пред
И в коммунизм идущий дед.


…Твардовский мог рассказывать о труде печника от начала и до конца: как поначалу замесить глину на тёплой водичке и как вмазать под конец бутылочное горлышко в дымоход, чтобы запел!…
Не каждый мог тогда в нашем отечестве «дымоход перекладывать».
Недалёк был культ личности — корифея всех наук и лучшего друга чуть ли не кого попало. И поэт беспокоился: «Каков он, мой читатель вероятный?». Культ обезличивал людей, доводил человеческую заурядность до совершенства.
Далеки ещё были разборки, как в «Драконе» Шварца:

« — Я не виноват. Меня так учили.
— Всех учили. Но почему ты оказался первым учеником, скотина?»


Первых учеников одаривали званиями и как бы вместе с этим уже и талантом, и похвальными человеческими качествами, награждали соответствующим постом.
Назначили Кочетова в журнал «Октябрь» редактором, и он, по словам Чуковского, «вполне превратил журнал в какой-то гадюшник».
Корней Иванович записывал: «Когда журналы поздравляли читателей с Новым годом, этот журнал, «Октябрь», мог бы поздравить читателей с новым гАдом».

* * *

«Дезинфекция — правдой» — так в давние времена определил Салтыков-Щедрин как редактор свой журнал «Отечественные записки». И редактор «Нового мира» Александр Трифонович Твардовский не мог уже «без правды сущей, / Правды, прямо в душу бьющей, /Да была б она погуще, / Как бы ни была горька».
С «Теркина на том свете» началась «обложная» травля поэта: в круговой поруке сменяли друг друга бездарности…
Для мастеровитых партийных пустозвонов «Теркин на том свете» был «ошибочным» произведением: «Это не настоящая поэзия, это вымученный лубок». А у иного «безошибочного» поэта стих лился как вода из крана — даже не успевал перечитывать, — но столь неживая вода, что писал такой как бы и не по-русски, а на каком-нибудь эсперанто. Твардовский посмеивался:

И пойдёт, польётся так-то!
Успевай хоть сам прочесть.
Ну, ошибся?
Есть редактор.
Он ошибся?
Цензор есть.


«Присягнувшего говорить правду», его поддерживали «сочувственными» письмами, как называлось это когда-то. И Твардовский не унывал: «Настоящие стихи — те, которые читают люди, обычно стихов не читающие»:

Пусть читатель вероятный
Скажет с книжкою в руке: —
Вот стихи, а всё понятно,
Всё на русском языке.

* * *

Цензор: «Александр Трифонович снимите статью Синявского, и без лишних слов — не выражайтесь. Надо было предусматривать, что его арестуют».
Арестовывали и рукописи… «В круге первом» Солженицына.
И Александр Трифонович выражался так, как «не предусматривал» и великий русский язык. Но ещё Блок когда-то получил весьма сочувственное письмо на какие-то свои откровенные публикации и отвечал: «Есть в этом послании как бы слова: «Слышу, сынку!» — из «Тараса Бульбы».
…Один читатель сравнивал публикации «Нового мира» с «петушиным криком в ночи неправды», а другой все нападки на «Теркина» — с неразорвавшимися снарядами.
Подобно снарядам, обрушивались тогда и молодой, едва не «полностью бесталанный» Кожевников, о котором поэт говорил: «До рубля не хватает девяти гривенников», и немолодой матёрый критик Зелинский с примечательным именем-отчеством Корнелий Люцианович. За безнравственность и отполированные манеры его прозвали Вазелинский Карьерий Поллюциано-вич. Он уважал настолько марксизм во всех его проявлениях, что, конечно, никогда и не заглядывал в Маркса.
Зато Пришвин так писал о сценках в «Теркине»: «Всё названо через коленца русской речи… Понравились найденные слова — поворот от грусти к простодушно смешному, в котором, однако, и взлёты на высоту мудрости! Это заговоры от уныния — стихом. Понравилась и сценка, где солдат стоит себе рядом с воронкой над неразорвавшимся снарядом. Замечательные взяты слова. Хорошо сделано».

Сам стоит с воронкой рядом
И у хлопцев на виду,
Обратясь к тому снаряду,
Справил малую нужду.

* * *

«Новому миру» приходилось печатать фединский бесконечный и нечитабельный роман «Костёр», который даже редколлегия не могла прочитать.
Где было взять слова — об идеологически одряхлевшей утопии? Что делать, если многие, уже как бы крепкие задним умом, молчат? И поэт все это носит в себе неназванным… И не помогают терпеть уже «заговоры стихом от уныния».

Что делать нам с тобой,
моя присяга?
Где взять слова, чтоб
написать о том,
Как в сорок пятом нас
встречала Прага
И как встречает
в шестьдесят восьмом?

* * *

Цензор настаивает, чтобы «попридержали» апрельский номер: «В материале «Святой колодец» Катаев исказил картину жизни. Терпеливо поработайте над этим. Терпение и труд все перетрут. А то наши люди будто идут за каким-то «поводырём», как слепые на другой картине — Питера Брейгеля-старшего».
И апрельский номер придерживается… до декабря.
А тут Солженицын, крестник, «стоявший на его плечах», тоже испытывал его титаническое терпение. С унынием спрашивал: «Где ты, друг?» И, словно бы не ведая о цензоре, так «размашисто» требовал публикаций, что у крёстного вырвалось: «Мы его породили, а он нас убил».
Как раз ко времени вручения Ленинской премии публикуют воспоминания Брежнева. Яичко поспело ко Христову дню.
Редколлегия обратилась к генсеку с коллективным письмом: «Сейчас нет поэта, равного Твардовскому по таланту и по значению как редактора». И далее о том, что он, Твардовский, не мог уже «без правды сущей, правды, прямо в душу бьющей», с которой было не прорваться. Брежнев поднял брови: «Коллективка?» (полагались только индивидуальные рапорты). И в редколлегию внедрили как бы некоего «фурманова» при «чапае-редакторе». Публикации шли теперь с предисловиями и послесловиями — как под конвоем…

* * *

«…Тут ни убавить, / Ни прибавить, / — Так это было на земле».
…И на похороны было не прорваться. Запретили парковку машин у шоссе, перенесли подальше за кладбище троллейбусную остановку.
Прорвался Солженицын и, как бы развеивая уныние, размашисто перекрестил гроб. «Где ты, друг?!».
Может быть, «заговоры стихом от уныния» и в таких строчках Твардовского?

Я — где крик петушиный
На заре по росе.
Я — где ваши машины
Воздух рвут на шоссе.

Журнал: Архивы 20 века №3, июнь 2020 года
Рубрика: Советская цензура
Автор: Максим Сиверский

Метки: СССР, стихи, поэзия, Архивы 20 века, поэт, цензура, Твардовский




Исторический сайт Багира Гуру, история, официальный архив (многое можно смотреть онлайн, не Википелия); 2010 — . Все фото из открытых источников. Авторские права принадлежат их владельцам.