Военный лётчик Михаил Одинцов

Дважды Герой Советского Союза, заслуженный военный лётчик СССР, генерал-полковник авиации Михаил Петрович Одинцов из тех фронтовиков, кто прошёл Великую Отечественную войну, как принято говорить, «от звонка до звонка». Первый боевой вылет произвёл 23 июня 1941 года.

Лётчик-штурмовик Михаил Петрович Одинцов

Военный лётчик Михаил Одинцов

Последнюю очередь по врагу выпустил 12 мая 1945 года в Чехословакии. Там и поставил свою победную точку в войне.

«Тогда мы быстро взрослели…»

«Летом 1945 года, — вспоминает Михаил Петрович, — мы, бойцы 1-го Украинского фронта, из Германии ехали на Парад Победы. Пересекли границу, и тут кто-то сорвал стоп-кран. Поезд остановился. Все высыпали из вагонов, бросились в поле. Мы обнимали и целовали родную землю. Многие из ребят лежали на ней, раскинув руки, и плакали. Так истосковались по Родине».
А летом сорок первого, на второй день войны, командир звена бомбардировщиков, которому не было и двадцати, подлетал к Киеву. Город уже бомбили, горели вокзал, дома. Так для него началась война. Прорыв врага надо было задержать любой ценой, и наши истребители вели упорные бои в районе своих аэродромов. Бомбардировщики вылетали на боевые задания без прикрытия. По пять, а то и по семь раз в день, и не было в полку дня без потерь в людях и самолётах. По признанию Одинцова, «осознание войны, её опасности стал реально понимать, когда увидел первый наш сбитый самолёт. Это было на третьем или четвёртом вылете. Но тогда мы все быстро повзрослели…».
Да, боевого опыта у Одинцова не было. Но стойкий характер, умение преодолевать боль и невзгоды уже сформировались, и именно они определили дальнейшую судьбу аса. Как говорил Михаил Петрович, он — «солдат уральской породы». Вырос в окружении трудолюбивых, мастеровых, с пытливым умом и крепкой хлеборобской хваткой мужчин. Мальчишкой познал труд, нередко изнурительный и тяжёлый. Спустя много лет он так напишет о своём детстве: «Деревня двадцатых годов с малолетства приучала к труду до седьмого пота без скидки на возраст. Стар и млад знали цену копейке, разницу во вкусе хлеба из муки и из лебеды». В шестнадцать лет устроился на обувную фабрику и, вспоминая трудовой коллектив, особо отметил, что в нём он научился «не предаваться злобе, умению прощать обиды и ошибки, терпению в работе и, главное, мечтать».
О том, почему стал лётчиком, Михаил Петрович рассказал так: «Мужики, вернувшиеся с Первой мировой и Гражданской войн, рассказывали про танки и автомобили, воздушные шары и дирижабли, но особенно много — про аэропланы, с которых лётчики всех и все видят, стреляют и бомбят, наводя невероятный страх на врага». Мечта привела в учлёты — так называли курсантов аэроклубов массового военно-патриотического общества Осоавиахим. Обучался без отрыва от производства. И снова был труд «до седьмого пота» вывозных полётов на «живом» учебном самолёте с лётчиком-инструктором, хоть и были, как у всякого новичка, и разочарования, и надежды, и вера, и неверие в свои способности, однако за небо он ухватился крепко. И хотя мечтал об истребителях, в Энгельсской военной школе пилотов пришлось освоить современный самолёт-бомбардировщик — СБ.

Штурвал не бросил

За четыре года войны не раз рисковал жизнью. А 3 июля 1942 года не просто побывал на волоске от гибели, но и мог навсегда проститься с небом. Случилось это на речной переправе. Отбомбившись, увидел, что к нему приближаются «мессеры». Крепко увязались. Штурман, лейтенант Червинский, удачно выбрав момент, сбил первого. С ликованием в душе Одинцов видел пылающего, падающего врага. Но три фашистских истребителя затеяли воздушную карусель, надеясь во что бы то ни стало расстрелять тихоходный бомбардировщик, скорость которого была километров на 150 меньше, чем у Ме-109.
Спикировав со стороны солнца, один из них резанул самолёт Одинцова пушечной очередью. Треск обшивки и ядовитый, слепящий дым — больше он ничего не помнил. С трудом разомкнул глаза: самолёт идёт вниз, надо управлять. Хлестнула новая очередь. Зажглась нестерпимая боль в левом боку, в ногах. Будто тяжёлой доской ударили. Душно, слабость в правой руке, а левая повисла как плеть. Сжался в комок. «Плохо, — подумал, — не уйти». В глазах потемнело, дышать стало нечем. Посмотрел на себя: кровь, обмундирование слева дымится. Вот ещё чем-то тупо ударило в голову. Увидел: на передний фонарь попало что-то красное. Теперь уже боли не чувствовал. Только левая нога и левая рука стали деревянными, чужими.
Почти все приборы разбиты попавшей в кабину очередью, а оставшиеся в целости покрыты красными брызгами. Ещё несколько атак немцев прошли для экипажа благополучно. От огня удалось увернуться. Воздух вихрем врывался в разбитую кабину, и, наверное, это помогало сохранять сознание. Но крови потерял много, и тело, словно сжатое железными оковами, слабело. Правая рука совершенно онемела на штурвале. Голову, туго стянутую шлемофоном, ломило. К горлу подкатывала тошнота. Приказ за приказом себе: «Держись!». В притуплённом сознании мелькала мысль; которую твердили наставники в аэроклубе, в лётных школах: «Смерть — это враг… Уступить ей без борьбы — значит совершить предательство из предательств». Одолевало неотвратимое желание бросить штурвал и закрыть глаза, но Михаил встряхивал головой и чувствовал, что вся в пробоинах, изувеченная машина каким-то чудом держалась в воздухе.
Казалось, что полёт длится целую вечность, хотя прошло всего несколько минут после того, как их перестали клевать фашистские стервятники. Мотор самолёта все тарахтел, не останавливался, не горел. Теперь Одинцов по его звуку знал, что он не остановится, пока есть бензин. Где-то перебиты провода от магнето к свечам двух-трёх цилиндров. Одинцову удалось дотянуть до аэродрома. Когда самолёт с треском плюхнулся на фюзеляж и со скрежетом, поднимая пыльное облако, пополз по земле, он потерял сознание.

«Руку отрезать не дам!»

Прибежавшие лётчики, техники и механики вынесли Михаила из кабины. Он от головы до пят был залит кровью и маслом. Белели только зубы да белки глаз. Его положили на носилки, полковой врач сделал укол, перевязал раны. Через несколько минут, придя в сознание, тяжело дыша, Одинцов спросил: «Штурман живой?». Услышав, что живой, с грустью тихо сказал себе: «Наверное, отлетался. Жаль. Ещё и не воевал, а вот уже…».
Долго колдовали врачи над ним, распростёртым на операционном столе. Резали, штопали, кололи шприцами, переливали кровь. Тяжёлая рана в руку, множество мелких осколков в том бою вошло в его тело. И как приговор, слова хирурга: «Руку придётся ампутировать! Другого выхода нет!». Слёзы навернулись на глаза. «Вот и конец моей войне, мечте о небе, — подумал, закусив до крови губу. — Ведь без руки лётчиком не будешь». Так и отвоевался бы младший лейтенант, если б согласился на тот суровый приговор. Но он сказал тогда решительно: «Помру, но руку не дам отрезать. Никогда на ампутацию не будет моего согласия. Лечите, а там — будь что будет…».
Хирург, глядя на побледневшего от волнения и потери крови лётчика, неодобрительно покачал головой: «Эх, орёл, не о небе думать теперь надо, а о жизни позаботиться пора. Рана сквозная, рваная, фосфором обожжена и заполнена. Гангрена может начаться. А там…». Но Одинцов стоял на своём. И врачу захотелось помочь молодому офицеру. Спросил: «Боль ты, молодой человек, терпеть можешь?». Михаил ответил твёрдо: «Любые муки вынесу, только руку сохраните. Доктор задумался и вдруг спросил: «Водку пьёшь?» Одинцов отрицательно замотал головой: «Не научился. Но если надо — буду». Старый хирург улыбнулся, его усталые глаза засветились теплом: «Ну что ж, попробуем. Рождён ты, парень, видно, летать», — сказал на прощанье и по-мужски обнял Одинцова, неторопливо встал и направился к выходу. У двери остановился, оглянулся и заметил, как воспалённые от бессонницы глаза раненого влажно блеснули от чувства благодарности.
После этой беседы началась у Одинцова долгая госпитальная жизнь тяжелораненого. Руку ежедневно для чистки раны, как шашлык на вертел, нанизывали. От боли разумом можно было помутиться. Страшные муки приходилось терпеть. Обезболивающих средств никаких. Перед каждой такой операцией выпьет стакан водки и молчит, стиснув зубы под таким «наркозом», пока вся эта процедура-пытка не окончится.
Ещё рана кровоточила, и без костылей не мог двигаться, а уже начал ежедневно подолгу заниматься гимнастикой по разработанной им самим системе, хотя каждое движение вызывало мучительную боль. Учился работать побитыми ногами, до изнурения тренировал руку в движении локтя и пальцев. Раненые молча наблюдали за ним и восхищались его попытками превозмочь себя, перенести страдания, не подавая вида, но когда он заикался о полётах, на него смотрели как на чудака. Все были одного мнения: «Отвоевался парень». А Одинцов верил, что встанет в строй. Только вот думы, горькие, как полынь, не давали покоя, когда пытался осмыслить, восстанавливал в памяти бои первых дней войны. Если его спрашивали, каких результатов добился во время своих боевых вылетов, зло отвечал: «Плохо летал, коль побить себя позволил. Надо драться так, чтобы мы, а не нас сбивали».
Врачи давно заготовили бумаги на списание с лётной работы, а он уходил в прачечную, распаривал повреждённую руку, растягивал её. Кричал от боли, а тянул. А потом был приговор председателя медкомиссии: «Михаил Петрович, наши врачи, ваша молодая жизненная сила сделали всё возможное, но сказать вам что-либо утешительное, к сожалению, не могу. Летать вам, вероятно, никогда уже не придётся, да из армии уйти «по чистой»…
Одинцов сжал зубы. Ему показалось, что он снова, как тогда, второго июля, стремительно падает вниз, туда, где чернеет земля. С врачами спорить не стал, лишь попросил разрешения побывать в родном полку. Подумав немного, полковник медицинской службы сказал: «Конечно, побывайте. И помните, что, если на поправку дело пойдёт, война ведь горит не только в небе, но и на земле. И фронт от вас, думаю, ещё не уйдёт…».
Уральская порода не позволяла отказаться от борьбы за свою цель в жизни, пока оставался хоть единственный шанс на успех. А у него, как он считал, шансов было ещё много. Все мелкие раны зажили. Руку левую сохранил. Стала действовать вроде бы нормально. И тут он пошёл на хитрость.

В небе — «чёрная смерть»

В полку обрадовались встрече и медицинской справкой никто не заинтересовался. И он её потихоньку выбросил. Никто и не знал, что он год ещё воевал потом с раной, из которой сочилась кровь, что тайком перед каждым боевым вылетом он туго бинтовал её. О том, как воевал Одинцов, позднее написал в своей книге «Лётчики и космонавты» Герой Советского Союза генерал-полковник авиации Николай Каманин, командовавший в годы войны дивизией: «В полк пришёл из госпиталя лётчик Михаил Одинцов. Раньше он летал на бомбардировщике. В полку он быстро освоил новый для него самолёт Ил-2. Летать начал уверенно, смело. На его боевом счету всё чаще стали появляться записи: «Уничтожил два вражеских танка», «Сжёг четыре машины», «Разбомбил эшелон», «Рассеял мотоколонну противника».
Армейская газета в очерке «Путь героя» писала: «Михаил отличается отвагой, крепкой волей и молниеносной сообразительностью. Эти качества очень нужны штурмовику. Летом на «Ильюшине» Одинцов дал размах всей своей натуре. Он ведь сам бомбит, стреляет, ориентируется, ведёт наблюдение, отражает атаки вражеских истребителей. Со всем этим прекрасно справлялся с первых полётов. И во всём у него всегда смелая выдумка, расчётливый риск и серьёзная сдержанность».
Именно крылья штурмовика Ил-2, на котором почти всю войну провоевал, принесли ему две золотые звезды Героя. Авиаторы любили этот самолёт и берегли его, как могли. И вот что сказал Михаил Петрович: «202 боевых вылета из 215, сделанных на войне, было на Ил-2. За это время потерял один самолёт в 1942 году — оторвало хвост снарядом из танка. В том же году прилетел на аэродром на самолёте, в котором было около четырёхсот пробоин. Посадил его на колеса. Холод по спине прошёл, когда техник притащил в пилотке и показал бронебойные сердечники и осколки снарядов, собранные в фюзеляже у задней бронеспинки. Около килограмма их было. По всем лётным законам тот самолёт ремонту не подлежал, но прилетел. И отремонтировали его, он потом долго воевал ещё». Немцы со страхом и ненавистью называли этот самолёт «чёрная смерть» и за каждый сбитый Ил-2 установили награду — две тысячи марок. Наши бойцы и командиры называли лётчиков-штурмовиков «воздушной пехотой» — они на бреющем полёте «утюжили землю» чуть выше человеческого роста, решая боевые задачи в тесном взаимодействии с сухопутными войсками, поддерживая их, поражая всей мощью боевую технику и живую силу врага. Это было важно и для поднятия морального духа наших войск. Люди видели, что не только земля горит под ногами фашистов, но и небо ставит им огненный заслон.
Одинцов провёл много дерзких штурмовок. Снижаясь до высоты бреющего полёта, дерзко атаковал врага, расстреливал фашистов реактивными снарядами, громил из пушек и пулемётов, а сам оставался невредимым. И дерзость его базировалась не на безумной храбрости, а на глубоком и здравом расчёте, подкрепленном знанием дела и тактических приёмов противника. Смелый и расчётливый, хладнокровный и физически закалённый, Одинцов стал одним из лучших лётчиков в полку. И когда в непогоду командиры полков, имея указания «добыть, посмотреть, ударить, посеять у противника чувство тревоги и неуверенности при движении по дорогам», на свой страх и риск поднимали в воздух наиболее подготовленных лётчиков, в их числе обязательно был Михаил Петрович. Возвращались из тех полётов не все…

Принцип жизни Героя

Множились боевые задания, множились боевые подвиги Одинцова, которые отражены в лаконичных строках военных реляций. А сколько за каждой такой строкой поверженных в прах фашистских захватчиков, сколько мужества, сколько воли! После каждого штурмового удара группы Одинцова гитлеровцы недосчитывались десятков танков, автомашин, орудий, бронетранспортёров. Будучи комэском, помощником командира полка, Одинцов постоянно старался находить сам и учить лётчиков чему-то новому, необычному, неожиданному для противника в построении боевого порядка, тактических приёмах и маневрировании, предполагая всегда при этом здравый, смелый и точный расчёт, решительность в действиях, внезапность. И добивался чёткого выполнения его команды: «Делай, как я». Умей штурмовать, как я, умей стрелять, думать в бою, как я. Учил тому, что познал сам: «Просмотришь врага — ошибку не исправишь. Не умеющего смотреть за небом бьют сразу, в упор и наверняка, потому что вторую прицельную очередь атакующему выполнить иногда в десять раз труднее. Обстановка может сложиться и так, что вторая атака и вовсе не состоится».
И ему, естественно, стали всё чаще и чаще «цеплять на хвост» молодых, необстрелянных лётчиков. Это происходило не от хорошей жизни: редкий вылет лётчиков полка на боевое задание обходился без потерь. Пробоины в «Илах» от огня, зенитной артиллерии и пушек «мессеров» были обычным явлением. Полк таял в боях, как воск на огне. Список лётчиков, которых можно было назвать его ветеранами, становился все короче. Редко кто из штурмовиков дотягивал до пятидесяти боевых вылетов. Да и машин, пригодных для боя, недоставало, а те, кто ещё поднимался в небо, были в ранах и латках от снарядов, пуль и осколков, от вынужденных посадок.
Молодёжь приходила не только необстрелянная, но и недоученная, потому что выпускалась по ускоренной программе военного времени. Одинцов, подкрепляя теорию практикой, проводил с ними занятия по воздушному бою. Перед боевым вылетом наставлял: «Мне нужна не ваша героическая гибель, а ваши победы; отправляясь на боевое задание, думай не только о том, как разить врага, но и как от него заслоняться».
Немалый урон фашистам нанёс Одинцов за годы той войны в небе Сталинграда и на Курской дуге, на Дуклинском перевале и в Берлине. Уже в послевоенные годы успешно окончил Военно-политическую академию и Академию Генштаба. Командовал полком, дивизией, авиацией Московского военного округа. В 1976 году ему присвоено звание генерал-полковника авиации. Летал на боевых реактивных машинах различных типов.
В истории отечественной авиации немного людей, которые могут сравниться с ним по количеству наград, полученных в годы войны и мирное время: две золотые звезды Героя Советского Союза, два ордена Ленина, орден Октябрьской Революции, пять — Красного Знамени, орден Александра Невского, два — Отечественной войны 1-й степени, ордена Отечественной войны 2-й степени, Красной Звезды, «За службу Родине в Вооружённых Силах СССР» 3-й степени, медали, иностранные ордена. А сам он в жизни и службе руководствовался одним принципом: «Работа! Работа до третьего пота — вот главнейший «секрет» любого успеха. Жадность к работе, целеустремлённость…».
Михаил Петрович ушёл из жизни в 2011-м. Ему было 90 лет.

Журнал: Война и отечество №4(45), апрель 2020 года
Рубрика: Свидетельства очевидцев
Автор: Владимир Гондусов

Метки: СССР, биография, война, Великая отечественная война, лётчик, самолёт, Война и Отечество, бомбардировщик, штурмовик, Одинцов



Telegram-канал Багира Гуру


Исторический сайт Багира Гуру; 2010 —