Император Иоанн Антонович (П.Н. Петров)

Глава «Император Иоанн Антонович», книги П.Н. Петрова «История Санкт-Петербурга с основания города до введения в действие выборного городского управления по учреждениям о губерниях 1703-1782».

История Санкт-Петербурга (П.Н. Петров)

Император Иоанн Антонович (1740-1741 г.).

Императрица Анна, как мы говорили, скончалась в Летнем дворце, где 23-го Октября открыла свои действия и печальная Коммиссия, когда из него увезла в Зимний дворец, 19-го Октября, младенца Императора — мать его. Герцог Бирон, помогая сесть в карету принцессе Анне подал руку, казалось, почтительно, но эта мнимая почтительность, выказанная её Высочеству, никак не шла к принебрежению оказываемому её супругу, — о чем Шетарди уже говорить в своей депеше от 21-го Октября 1740 г.
О вступлении своем в управление государством, Бирон возвестил России двумя манифестами, изданными 23-го Октября (П. С. 3. Т. XI. «№№8262 и 3).
В первом из своих манифестов, герцог Бирон обещал «иметь суд во всем повсюду равный и правый, без богоненавистиого лицемерия и злобы, и противных истине проклятых корыстей, несмотря на лица сильных и избавляя обидимых, от неправды».
А вторым манифестом, заявлялись милости: прощение всяких преступлений по службе, за которые подвергались смертной казни и другим наказаниям; освобождались от ссылки и каторжной работы по начетам казны; слагались недоимки, числившиеся до 1719 г. а за время позднейшее о них представить; — отпускался двойной штраф за непоставку провианта и фуража с подрядчиков, и штрафы за передержательство беглых воинских чинов и за не принятие присяги 1730-1731 г. и пр.
Недовольство полковых чинов в столице, начавшееся с чтения перед фронтом манифеста 6-го Октября и известное регенту из донесений фискалов, заставило его озаботиться принятием мер против поджогов в полках. С этою целью, 30-го Октября, заведывавший Тайною Канцеляриею занимавшеюся розысками политических процессов, генерал Ушаков, испросил резолюцию Бирона «о содержании пожарных инструментов и лошадей в полках гвардии», выдумав благовидный предлог. Будто бы еще при жизни Анны, «11-го Октября сделалось известным её Величеству, что во время случающихся пожаров», командируя нижних чинов для тушения, сперва собирают их к домам ротных офицеров, и дождавшись полного сбора, оттуда офицеры ведут их на пожарище тогда уже, когда огня «унять и никакой пользы учинить немогут; кроме того, что по сторонам пожара обывательские дома ломают» отчего только «обывателям великое разорение чинится». По этому, согласно докладу Ушакова, Бирон, 30-го Октября приказывал вести скорее команды на начинающийся, пожар «неожидан ротных собраньев», a делать перекличку каждому ротному офицеру своим солдатам, при окончании пожара, с целью поверки: все ли явились туда; сбор для поверки наличности роты — делать при ротных значках, которые для того и велено приносить на пожары. «А коликому числу людей от каждого полка, во время пожаров быть, с какими инструментами, то есть, с топорами, с ведрами, с щитами, с ручными и прочими крючьями, с малыми заливными трубами и сколько при каждом полку заливных труб и под них лошадей содержать, о том учинить росписание и для Всемилостивейшей апробации подать в кабинет». Чтобы цель была достигнута между тем, а напраслиною на полки (что они вовремя не являются) чтобы больше не раздражить гренадер, Ушаков в качестве командира Семеновского полка в докладе опровергал мнимое донесете Анне от 11-го Октября, заявляя свое мнение, что в каждом полку здесь в столице следует иметь: «по 1 заливной английской большой трубе со всеми к ней принадлежностями, по 1 чану и парусу и на каждый баталион по 1 большому крюку с цепью, по 1 вилам с 1 лестницею, да в каждой роте топоров 25, ведер 25, 1 щит, 4 лапаты, которые ныне имеются». Сверх того, «в каждую роту сделать: по 2 малых крюка, 4 ручных трубы»; купив 6 лошадей чтобы возить большую трубу (2), чан с парусом» (2), и (2) «под крючья и вилы».
«А людям надлежит, — заявлял Ушаков, — с помянутыми инструментами на пожар ходить, с каждой роты половине, да с каждого полка по одному барабанщику, которым не повелено-ль будет, ежели во время (от чего Боже сохрани), случится загореться в другом месте, от чего будет важная опасность, для скорого собранья солдат, в том месте оным бить в барабан; а другой половине солдатам надлежит быть безотлучно при своих съезжих при ружье, ради всякого опасного случая и внезапней тревоги. Что же в том, присланном ко мне сообщены написано — как учинится пожар, солдатам, где б кто ни- был, прямо идти к тому месту, где загорится — тому быть никак невозможно, ибо солдаты, егда отлучатся от квартир за какою-либо полковою или собственною своею нуждою, пожарных инструментов с собою не носят… Но, надлежит, егда учинится пожар, ничего не мешкав, где б кто нибыл, бежать к своим съезжим и, оттуда, взяв пожарные инструменты, бежать на пожар; с которыми обще бегать и унтер-офицерам и капралам. И ежели, — заключал свой доклад Ушаков, для оправдания рациональности своего предложения, — оным солдатам велеть одним, не сбираться к съезжим (и уходить на пожары), то могут оные учинить прочим (сословиям обывателей) не малые обиды, чего никак будет и сыскать не возможно».
С этим разумным мнением нельзя было не согласиться; и Бирон, утверждая, написал: «посему представлению, чего в полках гвардии не заготовлено, то все заготовить и по сему поступать».
Исполнение установленных теперь правил при явке на пожары полков гвардии, находим мы продолжавшимся до ближайших к нам десятилетий, кроме воски пожарных инструментов, которые со введением в действие пожарной команды в каждой части города, оказывалось в полках не имеющими уже смысла. Порядком обязательной явки на пожары гвардейских солдат, только и оставило по себе память в Петербурге кратковременное регенство Бирона, внезапно прекращенное в ночь на 7-е Ноября. Не помогли и все меры предосторожности, которые Бирон принимал к охранению себя, по случаю неудовольствия в полках; — о чем говорили мы, как о первой причине предписаний о бдительности полиции, с придумыванием басен, прикрывавших прямые цели мероприятий.
Неудовольствия полковых офицеров и солдат, привело к аресту нескольких (503), по доносу сделанному Бестужеву Камыниным еще 23-го Октября, т.е. в день издания Бироном манифестов, что невольно заставляет даже предполагать: не было ли опубликование милостей внушено страхом при открытии недовольных, сбиравшихся действовать?
В депеше из Петербурга отправленной Шетарди 25-го Октября (5-го Ноября нов. стиля) 1740 г., француз — дипломата прямо писал о манифесте с милостями — «герцог Курляндский расточая подобные милости, тем не менее укрепляется и при помощи насильственных мер. Участие, которое повидимому возбуждает к себе герцог Брауншвейгский, не удерживает, но как кажется раздражает герцога (Бирона). Может быть он охотно пользуется случаем, чтобы дать принцу почувствовать зависимость, в которой он находится. Генерал-адъютант последнего (504) и Яковлев, бывший секретарь кабинета по иностранным делам, награжденный чином статского советника при крещении принца Иоанна, посажены в крепость».
«Кабакй, закрытые в продолжении многих дней (что, конечно перевираете Шетарди, получив сообщепие о раннем, чем обыкновенно бывало, закрытии на ночь этих заведений по указу 17-го Октября (см. стр. 418), открыты. Шпиоиы, которых там держат, хватают и уводят в темницу всех, кто забывшись, или в опьянении, осмелится произнести малейший намек (505)».
«Так как гвардии не доверяют, то сюда призвали шесть баталионов (армейских), из которых два уже прибыли, также как и 200 драгун. Однако, из опасения, чтобы гвардия недогадалась о недоверчивости к ней, фельдмаршал Миних произнес ей речь, в которой привел пустую отговорку, что гвардейцы служат только высочайшим особам и что герцог Курляндский решился призвать на службу в Петербурге армейских солдат, из желанья облегчить и уменьшить тягости по службе гвардейцев. Эта отговорка, впрочем, кажется не произвела желаемого действия».
Теперь нам трудно понять и еще труднее принять за правду расказ Шетарди в этой форме, но мы не могли, разыскивая, открыть ничего подходящего, кроме назначения квартир чинам штаба фельдмаршала Миниха, на Адмиралтейской стороне, 27-го Октября. А это приводите нас к следующей догадке, Миних, искренно или не искренно соизволявши регенству Бирона, с первого же заявления войсками неудовольствия, уже придумывать стал возможность его низвергнуть. А для этого, — зная преданность Измайловского полка Густаву; когда командование Ушакова Семеновским полком заставляло на этот полк тоже не расчитывать, как и при подозрении на Преображенский полк, — что он предан цесаревне Елизавете Петровне; — Миних мог только надеяться на привязанность к себе армии, которую он водил к нобедам. Призыв, для занятия караулов здесь — армейцев, был первым шагом к возможности осуществления Минихом своих намерепий. Уверяя Бирона в надежнейшей охране при своем главном наблюдении за постами на Адмиралтейской стороне, Миних потребовал не возбуждая подозревий: нахождения подле себя всего своего штаба, расположенного близ дворца. Распоряжение Кабинета министров, по Полициймейстерской канцелярии, «об отводе временно квартир на Адмиралтейской стороне, для канцелярии штаба графа Миниха, по нашему мнению, к осуществлению плана Миниха: овладеть особою регента — и было вторым шагом. Потому, что присмотревшись к ходу обстоятельстве и, расставив людей по расположению постов, из которых на каждом адъютанты Миниха в последующие дни уже распоряжались караулом, фельдмаршал без малейшего риска мог захватить кого — угодно, не встретив, ни от — кого и нигде, сопротивления себе. Историки события не говорили и не догадывались ни о чем подобном, все относя к удаче.
А для нас, только этим и объясняется легко совершившийся захват Бирона, с его семьею, братом и Бестужевым, в какой-нибудь час времени; когда Анна Леопольдовна соизволила со — гласиться на предложение фельдмаршала. Регент, конечно, всего менее ожидал ареста от Миниха, которому вверил охрану себя; казалось приняв, всевозможные меры безопасности.
«Драгуны — писал Шетарди в депеше своей от 25-го еще Октября, — делают по ночам постоянные разъезды, прочия же войска, пришедшие или ожидаемые, назначены к занятию постов, размещенных по разным частям города в близком расстоянии один от другого, чтобы можно было оказать при . случае взаимную помощь».
«Может быть употреблять эти предосторожности тем более благоразумно, что в народе волнение очень сильно. Гвардейские солдаты — и ни кто им не смеет ничего сделать — говорят более смело, чем когда-либо: и те, и другие довольно гласно разсуждают, что ничего нельзя сделать, пока царица не будет предана земле, но что после отдания долга верховной власти, и когда гвардия соберется, тогда увидим, что произойдете И в прошедшую ночь народ начал было собираться толпами в некоторых местах, но был разогнан драгунскими патрулями».
Не народа, однако, должен был опасаться Бирон и не тех, которых забрали за неосторожные слова, подвергая пытке (506) в Тайной Канцелярии. Неудовольствие росло в головах знати и у родителей младенца Императора, отцу котораго» особенно делал неприятности, злобный по природе и хотя хитрый однако не далеко видевший вокруг себя, Бирон, веривший таким же ограниченным, как и он сам, наушникам и льстецам, в роде князя Никиты Юрьевича Трубецкого, про которого, один из первых арестованных при регеистве, Ханыков «говорил, что он лежит на ухе у Бирона». Отца Императора-младенца, после захвата его адъютанта, Бирон публично оскорбил и заставил подать в отставку из русской службы. Между тем, нетолько у простых людей, но даже у самого писавшего манифест о регенстве Бирона, сложилось подозрение, имевшее на первый взгляд много вероятности: что подпись под этим документом не принадлежим императрице. Сам начальник пыточных розысков, генерал Ушаков, если судить по показанию Граматина, был непрочь пристать к стороне родителей младенца-Императора; не смотря на то, что должен был розыскивать о их действиях против регента. Остерман, как видно из слов Динара, только спрашивал: великали партия у герцога Брауншвейгского? И, что «если он герцог, уже имеет верную партию, то должен открыться и говорить; в противном случае, лучше будет согласоваться с другими («Hermann s Geschichte des russ. Staates S, 652). Такия слова, конечно, нельзя принять за что-либо, похожее на преданность и верность Бирону, а только за выражение трусости, при открытии, — что составляло, правду сказать, характерную черту Остермана в дни его влияния и величия; начатого изменою первому поддерживателю, Меншикову. Но если не прочно было могущество, всем надоевшего Бирона, державшего всех в личном страхе, и родители младенца императора не составляли для народа предмет желательного господства.
В день издания манифестов Бирона, когда по ним приводили к присяге 23-го Октября 1740 г., счетчик из матросов Максим Толстой, «будучи в церкви Исакия Долматского, отказался присягать, потому взят был к допросу». А на допросе отвечал он прямо, что это сделал «для того, что государством де повелено править такому генералу, каковы у него Толстова, родственники генералы были… До возраста де государева, до 17-ти лет повелено править государством герцогу Курляндскому, а орел де летал, да соблюдал все детям своим, а дочь его оставлена… цесаревна Елизавета Петровна, и надобно ныне присягать ей, государыне цесаревне… О том де, между собою говорили лейб-гвардии Преображенского полка солдаты, идучи от учиненной ныне присяги Московскою Ямскою слободою».
Чтобы узнать, кто говорил это, Толстова поднимали на дыбу, но он никого не назвал и решили его выслать в Оренбург, откуда возвратила его Елизавета Петровна, по указу 5-го Декабря 1741 г.
Бирон, негодуя на герцога Брауншвейгского, говорил 5-го Ноября секретарю Саксонского посольства, Петцольду, чтоАнтон Ульрих будто бы вовлекал в свой заговор лакея-шута Педрилло и русского танцовального ученика. Это узнал регент из донесения своего шпиона Альбрехта, — вместе с герцогом и арестованная потом — что взят Кузьма Петров Педрилло по оговору фельдшерского ученика Кузьмы Маленького, за то, что тот слышал как говорил из дома цесаревны Карнаухов (танцевальный ученик), «чтобы никто (оттуда) к обеим присягам не ходили» да что «посланы 2 курьера въВену». На основании этих слухов Бирон и учредил наблюдете за приходящими, и приезжающими в дом цесаревны Елизаветы Петровны, оттуда ожидая для себя грозы, когда была она к нему гораздо ближе.
В 2 часа утра на 7-е Ноября, Бирона захватил с постели федьдмаршал Миних в Летнем дворце, и с супругою. Там же удерживала семью Биронов болезнь старшего сына, к комнате которого приставлен был, при аресте родителей, караул.
Обстоятельства захвата регента описаны в депеше Шетарди, на другой же день после случившагося, следовательно, очень точно. Посол только не умел никак выяснить побуждений фельдмаршала, относя привлечете его со стороны принцессы Анны, через сына. По словам депеши, Миних произнес речь на дворцовой гауптвахте, вызывая желающих следовать за собой, чтобы «уничтожить в лице регента — вора, изменника и похитителя власти». Нам кажется эта речь лишняя и не могла она иметь места, когда явился сам распоряжавшийся караулами главный начальник и, отдав приказ, выбрал 20 человек. Далее, депеша рассказывает как Бирон, «заслышав шум, позвал было караульных, но солдаты отвечали ему, что они-то и есть караульные, назначенные для его береженья и пришедшие арестовать его» — и эта тирада, тоже кажется присочиненною. Верно то, что Бирон, «хотел сначала сопротивляться и сильно укусил того, который накинул ему на рот платок. Это было только поводом к тому, — что с ним стали обходиться хуже: ему разорвали рубашку, за неимением веревок связали офицерскими шарфами и, почти обнаженного отвели из дворца на офицерскую гауптвахту, при Зимнем дворце». Бирона только не вели, а везли в карете за конвоем, в . спальном на горностаевом мехунла-ще, спеленатого (507).
«Около 9-ти часов утра (7-го Ноября 1740 года), по сборе гвардейских полков, принцесса Елизавета, знатные и граф Остерман, оказавшийся не хворым, были позваны во дворец, где происходило совещание, продолжавшееся до 5-ти часов. В следствии решения там принятого, герцога Курляндского, несколько ранее 3-х часов, посадили в спальную карету (Schlafwagen) и на придворных лошадях с полицейским служителем вместо кучера, с доктором и двумя вооруженными офицерами, да с почталионом в царской ливрее, вывезли йз ворот Зимнего дворца. Карету окружали гвардейские солдаты с ружьями и примкнутыми штыками и, в этом виде, имея впереди адъютанта Миниха, смененного регента перевезли в Шлиссельбург. Везли теперь его не связанного и «уезжая, он — говорить депеша Шетарди, — взглянул в окно, где была принцесса Анна и принц Брауншвейгский. Шапка, которою была прикрыта его голова и часть лица, подавала повод черни к крикам, приправленным ругательствами, чтобы он раскрылся и был видим… Почти одновременно, другие дормезы взяли в Летнем дворце герцогиню Курляндскую, её дочь и принца Карла, младшего сына. По случаю болезни старшего, принуждены были перенести его в дом напротив того, который был занят лицами герцогского двора; здесь также приставлена была стража». Дом в который поместили Петра Бирона на теперешней Мильонной улице, потому что под служителей регента занят конфискованный дом на дворцовую набережную, как мы замечали выше (стр. 413) был сострадальца Волынского, графа Мусина-Пушкина. «Герцогиня, её дочь (принцеса Екатерина, при Екатерине II выданная за барона Черкасова) и сын (Карл, последний герцог Курляндский) отправлены были тем же порядком, как и герцог, в Александроневский монастырь. Провели они там ночь (должно быть в посольском доме, выходившем на Шлиссельбургскую дорогу, вне стен лавры — где бывал ночлег иностранных послов, перед торжественным въездом в столицу), и отсюда (8-го Ноября) перевезены в Шлиссельбургскую крепость».
«Генерал Бирон — замечает Шетарди в депеше от 8-го Ноября — упорно защищавшийся в первые минуты задержания, вывезен, также как — Бестужев, несколько времени спустя, первый в дормезе, второй — в крестьянских санях; неизвестно, куда их отправили. Принц — Гессеп-Гомбургский сделан под-полковником Измайловского полка, на место генерала Бирона.
«Все произшедшее тем более кажется удивительным, что принц Брауншвейгский накануне сделал визит герцогу Курляндскому и, полчаса спустя, поехал в его карете в герцогский манеж, где и оставался с Бироном до полудня».
8-го Ноября, «утром, в 5 часов, гвардия собралась около Зимнего дворца и возвратилась по квартирам только в четыре часа пополудни», как сообщал в депеше своей Шетарди. «Как при провозглашена герцога Курляндского регентом, гвардейцы своим молчанием и сдержанностью выражали печаль и ужас, так теперь радость и удовольствие свое они показывали громкими криками и бросаньем вверх шапок. Только что присяга, согласно указу — продолжает посол в доношении своем королю — была произнесена принцесою Елизаветою и первыми чинами, каждый гвардейский батальон составил кружок и также приведен к присяге под знаменами. В силу этой формальности принцеса Анна признана Правительницею на время малолетства своего сына. Потом это было возвещено народу тремя залпами крепостной артиллерии, чего не было при провозглашении герцога Курляндскаго».
«Не бывало примера, — заключаете свое донесение 8-го Ноября 1740 г. Шетарди — чтобы двор был так многолюден и чтобы выражалось такое веселье на всех липах, как сегодня. Это веселье увеличилось еще более от наград. Принц Брауншвейгский сделан генералиссимусом (5°3); фельдмаршал Миних, первым министром и подполковником конной гвардии на место наследного принца Курляндского; графиня Миних первою дамою после принцесс; граф Остермап, генерал-адмиралом, непокидая впрочем прежних званий; князь Черкасский, министр-кабинета, — канцлером; обер-гофмаршал (Левенвольд) получил пенсию из соляной суммы в 16 тыс. экю. Роздано множество наград менее значительных (509)».
Через неделю, в депеше Шетарди находится, по всей вероятности слух, пущенный для оправдания захвата регента государства общею опасностью от него для всех; — будто бы он сам сбирался арестовать Миниха, Остермана, Головкина и других — «во вторник или среду, чтоб лучше отпраздновать (9-го Ноября) день рождения своего» и поджидал приезда зятя своего Бисмарка, — высылая родителей императора из России. Что верное известие об этом коварном намерении герцога, заставило Миниха, захватив его самого, предупредить только зло (510).
Бисмарк, впрочем, ехал в Петербург, действительно, и был арестован, высланным ему на встречу, в Нарве. «Дом Бисмарка, ныне занимаемый прусским посланником — писал Шетарди, — отдан Миниху (б11), а дом старшего брата генерала Бирона — сыну фельдмаршала».
С передачею правления в руки матери младенца Императора наступило затишье, во время которого, продолжая приготовления к похоронам императрицы Анны, нарядили коммиссию, занявшуюся допросом Бирона и его арестованных сторонников, хотя могли бы в числе их оказаться и несколько из теперешних министров и приближенных к правительнице, в глазах которой значение Миниха покуда, трудно было ослабить, в виду избавления от главного врага. Остерман, обязанный врагу — Миниху, возведением в генерал-адмиралы с целию устранения от иностранных сношений, немог простить такого посягательства на мнимые свои права, в лице Черкасского видя только безсильное орудие влияния того же Миниха, а — не канцлера; хотя по должности к нему отходило управление иностранными делами, а он, Остерман, оказывался совещательным членом. Действовать же против Миниха было прямо нельзя у правительницы, а нужно было на нее влиять настроивая ограниченного супруга, которого принцесса Анна никогда не любила, а при заявленной им уступчивости и уважать даже не могла. Остерман вздумал вытребовать в Петербург графа Линара из Саксонии, здесь, в бытность посланником, заинтересовавшего собою племянницу императрицы Анны . так сильно, что признали за благо его удалить; вместе с устранением от юной принцессы и воспитательницы её, баронессы Адеркас (512). Вызвав Линара в Петербург, Остерман, при помощи Саксонского министра получил видное значение в глазах Правительницы и принялся стараться, совсем устранить Миниха. Это и случилось в Марте 1741 г. к общей гибели и Правительницы, и Остермана, и удаленного, но неотпускавшагося из России, Миниха; но еговлияние в конце 1740 г. было еще непоколебленным, когда устраивали погребение императрицы Анны.
Мы уже говорили об образована печальной Коммиссии и открытии её действий, под председательством инженер-генерала Любраса в качестве обер-церемониймейстера. Кроме изготовления траура, с сочинением правил ношения его, Коммиссия озаботилась убранством в старом Летнем дворце: опочивальни где лежало тело её Величества до 16-го Ноября, малого зала, где стояло тело месяц, до 16-го Декабря и фюнерального зала, где выставлена на троне усопшая Императрица с 16-го Декабря, для поклонения народу; так как в малое зало допускались лица привиллегированных сословии, а в опочивальню одни имевшие въезд ко двору.
Декабря 16-го в 5 часов пополудни, в присутствии высочайших особ, министрами и генералитетом тело положено в приготовленный гроб и покрыто золотым, парчевым на белой тафте покровом, с изображением креста из серебряного глясе, с 4 большими золотыми кистями. По совершении 7-ю архиереями, 20-ю архимандритами и 3-мя протоиереями торжественной литии, генералы перенесли гроб из малой залы в фюнералъный зал, и поставили на троне. У гроба положена порфира, из золотой парчи, с 6-ю кистями, а на ступенях трона расположены 12-ть больших гербовых серебряных подсвечников со свечами; по сторонам же трона на 10-ти золоченых табуретах расположены императорские регалии. По установке гроба на трое отправлена панихида и начался впуск «всякого чина людей», утром (с 9 до 11½ ч.) и днем (с полов. 2-го до 5-ти часов). Число посетителей было так велико, что в 7 дней, до перенесения тела в Петропавловский собор, пришлось два раза переменять изодранную совсем, траурную обивку крыльца.
21-го Декабря сделано объявление жителям столицы, герольдами: о перенесении тела в крепость из дворца, 23-го Декабря. Сигнал к сбору войска дан утром в 7 часов, и в 8 часов расставлены от Летнего дворца до собора 7 полков, в трауре. В первом часу пополудни, после панихиды гроб вынесли из фюнерального зала поставили на траурные сани нод балдахином и шествие началось 2222 рядовыми 4-х полков с факелами, и 86 рейтарами конного полка с протазанами; за рейтарами шли 128 гвардейских гренадер и за ними трубачи, литаврщики и маршальства с депутациями, по церемониалу; за ними гербовые знамена и кони, певчие, духовенство, придворные чины, государственная регалии, тело, пешие сопровождавшие, а за ними, в экипажах высочайшие особы и придворные дамы — при пушечных залпах, ежеминутно, и колокольном звоне во всех церквах города. Когда тело равнялось с войсками стоящими шпалерами, рядовые брали ружье на караул, а потом на погребете; офицеры снимали шляпы; эспонтоны и знамена преклоняли до земли, затем отходя в сторону. По постановке гроба на катафалк в соборе совершено было отпевание 2-мя членами синода и 5-ю другими архиереями и всем собором духовенства, участвовавшего в ходе перенесет я. По окончании отпевания произнесено архиепископом псковским Стефаном слово, сочиненное (отсутствовавшим по болезни при перенесении и погребении) архиеп. Новгородскам Амвросием (Юшкевичем). Тело впрочем не опускалось в землю до 15-го Января 1741 г. причем ежедневно как и во дворце, в соборе продолжалось чтение евангелия очередными священниками, — как гвардейский караул и дневанье придворных особ до годичного срока. Украшение Петропавловского собора: катафалком с портретом усопшей государыни, 12-ю статуями с гербами и надписями, да красным балдахином, с трауром вокруг столбов и стен, выполняли архитекторы (как и гробницу) Земцов и Шумахер, со скульптором Оснером (513). Коммиссия с затратою на медали и жетоны, израсходовала всего на погребете императрицы Анны 63, 920 рублей.
С окончанием церемоний по погребению императрицы Анны, как мы выше замечали, Остермап уже настолько вооружил отца императора против Миниха, считавшагося первым министром, что за ним и его действиями, по примеру правления Бирона, учредили секретный надзор. А так как, Остерман внушил (подозрение на Миниха, что он будто бы был готов — в пользу Елизаветы Петровны и её вступления на престол произвести новый переворот, — то наблюдение учипено и за Цесаревною; конечно в обоих случаях не приведя ни к какому результату. Так как мнимая опасность планов Миниха родилась в голове завистника его Остермана, без всякого повода; с целью лишить власти и доверия генерал-Фельдмаршала. Он же, видя что все делается умышленно против его советов, с единственною целью заставить его удалиться от дел, — сам это сделал; удовлетворив одного Остермана. Потому что принцесса не согласилась бывшего своего первого министра отпустить в Германию, управляя без него при содействии других министров, и накопляя дела, усложнившаяся еще с объявлением Швециею воины (514).
Миних в первое время своего правительствования думал об остановлении злостного банкротства, с последних годов Анны обратившагося у ловких но неразборчивых на средства промышленников, в средство обогащения, — скрывая капиталы, при неплатеже по торговым обязательствами. Результатом забот правительства о пресечении такого зла, отражавшаяся на шаткости коммерческая кредита вообще, было издание Банкротская устава 15-го Декабря 1740 г. (Ли 8298. Т. XI. П. С. С. 3.) . 8-1 параграф этого закона был спасительною мерою для неосторожных по крайней мере, как случалось, веривших банкроту даже после заявленной его несостоятельности, от них скрываемой. Банкротским уставом предписывалось — «без дальняя медления Коммерц-коллегии о приключившемся банкроте, здесь в С.-Петербурге, чрез напечатание в публичные ведомости и с барабанным боем в три дня сряду — чрез указы публиковать и в оных публикациях кредиторам объявить, дабы они в 2 недели, счисляя с последнего числа публики, с претензиями своими и принадлежащими документами, в судебные места являлись: а именно: которые кредиторы в С-Петербурге обретаются, прямо в Коммерц коллегию», а в Москве — в контору её.
Через два дня по издании Банкротского устава издан указ (17-го Декабря, № 8301), которым объявлялось — «чтоб отныне вновь богатых, с золотом и серебром и из других шолковых парчей и штофов, дороже 300-400» руб. платьев, никто, из наших подданных (кроме трех первых классов и кто из наших придворных кавалеров сами пожелают) делать и носить не дерзал».
«Июня 16-го 1741 г. сенатским указом подтверждено также: 1-е о неторговании иноземцам в домах своих, тайно, и о публиковании, чтоб все иностранные купцы, — с этого указа в 2 месяца — на гостиный двор все товары вывезли и продавали их там оптом, по платеже пошлин, — здешним купцам, причем дозволено самим торговать, в розницу, тем только иностранцам, — «которые обяжутся в мещанство записаться». Записавшимся же в мещанство, при выезде из Росссии, позволялось вывозить капиталы здесь нажитые «по платеже десятой части». Если же без записки в мещанство, захотят торговать своими товарами иностранцы, в розницу, то, чтобы они, уплачивали 10% с руб. в казну «с проданных товаров». Точно также, указом этим, здесь запрещалась розничная продажа и русским фабрикантам, «и приезжим из других внутренних городов купцам и разночинцам в лавках, и на рынках, и по дворам, разноскою».
Это постановление заставило многих иногородных купцов записаться в Петербургское купечество, чтобы беспрепятственно продолжать торговлю, производимую до запрета настоящим указом, — здесь нечислясь.
На следующий же день (17-го Июня 1741 г. Т. XI. П. С. 3). Сенатским указом разрешено исправление мостов в Петербурга, употребляя для работ каторжных невольников, «ежели же когда будут от тех работ свободны, тогда их употреблять к другим казеннымъработам, дабы праздны не были». Перечисляя работы, которые должны быть выполнены каторжными, сенатский указ наименовал теперь: «Проездный мост, через Глухую реку (вероятно Казанский), на Адмиралтейской части подподземные трубы, против адмиралтейского луга решетку, от большой Перпшективой, мимо Гостиного двора до Вознесенской прошпективой, дорогу (т. е. теперешнею Большую Садовую улицу) a «речку Мыо, в нижней дистанции чистить после, за недовольством каторжных наемными людьми, а машину дать из Адмиралтейства. А нато исправление отпустить в оную полицию из Штатс-конторы денег до 3000 рублей, которыми той Канцелярии оное строить; а вышеобъявленного числа денег, чего недостанет, и сколько к тому строению будет потребно, о том оной Канцелярии представить в Сенат впредь». При этом, Сенат полагал отложить до будущего года, назначенные по состоявшимся уже указам, «3 элинга и площади позади двора её Высочества Государыни Цесаревны и за третьим садом» (т. е. на месте Круглого рынка). В указе этом назначено, архитектору Земцову исправлять поручаемые полициею дела «три дня в неделе неотменно, a прочие три дня в Коммиссии о строении; и для того оной Коммиссии в каждой неделе назначить ему к исправлению при полиции дни и, для ведома, полиции сообщить».
Вместе с этим почти распоряжением, Сенат, по представлению Главной Полициймейстерской Канцелярии от 15-го Июня, — указом своим 26-го Июня (П. С. 3. Т. XI. № 8407), приказал: «Нищих обоего пола, как мужеск так и женск пол, в С.-Петербург ни откуда не пропущать, и о том из здвшней Гарнизонной канцелярии на все заставы подтвердить крепкими указами, дабы того прилежно смотрели под опасением штрафа по указам; a где такие явятся, тем объявлять, чтоб по силе состоявшагося и публикованного в 1739 году указа, шли напрежния жилища; а которые от сего времени будут впредь те заставы проходить и при С.-Петербурге бродить, с теми поступать по тому же указу, а при поимке их спрашивать, как они те заставы прошли? И ежели покажут, что чрез те заставы пропущены, о том из полиции сообщать в Гарнизонную канцелярию, а оной канцелярии, за тот пропуск, винных штрафовать по указам, без упущения».
Подтверждение о непропуске сделано еще и в новом указе сенатском от 2-го Июля Щ 8411), которым предписывалось, — между заставами «прохожие места», постепенно Гарнизонной канцелярии с Полициймейстерскою — «вновь осмотреть, и малые тропы и проезжие неподлежащими местами малые ж дороги лесом: завалить, чтобы прохода небыло; а где надобно, хотя бы и малые дороги оставить, тут в надлежащих местах застав прибавить, и от одной до другой прибавить в разъезды из стоящих в тех местах по близости драгунских полков, а сверх того и во всех полевых полках, стоящих около С.-Петербурга, прилежно того смотреть. И, ежели где такие беглые явятся, оных ловить и отсылать: воинских чинов в Военную коллегию, а людей (дворовых), крестьян и разночинцев в Главную полицию. И из Губернской канцелярии во всей Ингерманландии публиковать, чтоб таких беглых ни кто к себе непринимал и недержал, a где явятся тех бы ловили же и приводили по близости в полевые ж полки, а из полков, принимая их, отсылать в вышеписанные места. А для прилежности в поимке, всем кто беглых поймает и приведет, давать в награждение за каждаго беглого по 2 рубля за человека…. не удерживая ни часа; дабы чрез то к поимке лучшую охоту и прилежность имели, а с держателями тех беглых поступать по прежним указам».
Для истории застройки столицы, имеет значение и, утвержденный Правительницею, доклад Коммиссии о С.-Петербургском строении, от 10-го Июля 1741 г. (№ 8415. Т. XI. П. С. 3).
В докладе этом прописано: что, по прежним указам до утверждения Императрицею Анною общего плана столицы, назначались переулки даже шириною в 3 сажени, на Васильевском острову, «между линиями и проспективыми улицами». Коммиссия же на которую возложено было, между прочим «генерально иметь обо всем том рассуждение что к лучшему, порядочному и безопасному строению служить может», — находила, что от узких переулков нетолько небыло никакой пользы «но больше находится опасности от воров и непотребных людей». Коммиссия представляла: что за множеством таких переулков, «с обывательских дворов надлежащего караула и рогаток, без крайней обывателям тягости, определить и содержать невозможно». Что, так как узкие переулки приходились «позади каменных палат, из которых все выезды имеются в те переулки» (так как по линиям и проспектам на Васильевском острову назначены были, и частию, прорыты каналы); между тем по переулкам оставленным немощеными камнем, — «проезд за топкостью, а особливо осенью и весною, весьма труден». Узкость же оставляемого проезда по переулку, недавала возможности проводить и водоосушительных, сточных канав.
А в случае пожара, и при существовании переулков, за топкостью и узкостью их, добраться к домам бывало невозможно. Эти неудобства узких переулков вынудили Коммиссию от 11-го Мая 1741 г. представить правительству мнение, о закрытии переулков, сзади каменных домов; разделяя бывший проезд между домами на противоположных сторонах и, прибавляя эти участки, к обывательским местам. Около же болыпого проспекта, где места на него были глубиною в 21 сажень, Коммиссия задний переулок думала без раздела придать к этим местам оставив переулки продольные только не уже 6 сажень. Эту ширину думала Коммиссия получить, отрезав «место от деревянных домов, которых глубина вместо 30 сажень оказывалась достаточною и в 27 сажень». По предположению Коммиссии тогда-то и образован переулок между первою и второю линиями, от Невы, до Среднего проспекта; точно также как, параллельно Большой Неве, переулки — от 3-й до 8-й линии. «А между 7-ю и 20-ю линиями тот переулок оставить, как оный ныне есть — заявляла Коммиссия — понеже с правой стороны того переулка имеются каменные домы, а с левой стороны у набережных домов за недовольством длинника, земли убавить невозможно; к тому же на одном из тех дворов, Новгородского архиепископа, к самому переулку, имеется немалое каменное здание».
К Июлю 1741 года относится и образование торговой полиции, как отделения Главной Полициймейстерской Канцелярии: из советника и ассесора; с специальною целью «смотрения за продажею харчевых припасов и установления оным цен» — (Резолюция Кабинета на доклад Главной Полициймейстерской канцелярии 28-го Июля 1741 г. № 8522. П. С. 3. T. XL).
Доклад Главной Полициймейстерской канцелярии, выяснял прежде всего, что Коммиссия о Коммерции, еще в 1733 году испросила указ о составлении постоянной таксы хлебам и мясам «знающими людьми купецкими» в общем присутствии Главной полиции, Ратуши и Камер-конторы. Не, составления таксы не последовало, а в 17. 37 г. положено сочинить для того особую главу в общем уставе обязанностей здешней полиции, возложенном на Коммиссию о Петербургском строении. Она должна была, составленный ею цроект подать в Сенат и требовано составлением главы устава о торговом надзоре ускорить (515), «а между тем, С.-Петербургской ратуше, для пресечения налагаемых излишних цен выбрать из знатного купечества в Альдерманы. Чтоб без такого, особливого над промышленниками, смотрения немогло воспоследовать наибольшого в ценах возвышения и от того Главной полиции к несмотрению причтено небыло. Токмо на оное указа еще невоспоследовало» — как доносила от. 11-го Июня 1741 г. в Кабинета Главная Полициймейстерская канцелярия, на присланное подтверждение и запрос: почему стоят высокие цены мясным и рыбным припасам?
Производя, по запросу, с своей стороны исследование, Главная Полициймейстерская канцелярия сделала допросы мясным и рыбным торговцам «и, по следствию, для установления в продаже мяс умеренной цены, сделана проба, по которой, и по исчисленного покупной нынешнего пригона скотины цен, говяжьим и бараньим свежим мясам умеренная цена положена; в чем мясные торговцы подписками в Главной полиции обязаны и для народного известия: почему какие мяса продавать надлежит, выставлены таблицы».
«А рыбные промышленники, торгующие на садках, объявили что живую рыбу в садки покупают они на прибывших судах общим числом, а не считая по родам рыб, для того, что ежели живую рыбу покупать на счет — она перемнется, и от того станет скоро снуть; из чего им будет великий убыток. И, затем сколько числом каких рыб купят, подлинно знать не могут. А с садков ту живую рыбу продают разными ценами; с весны когда больше привозу, продают дешевле, а с Петрова дня, в Июле, в Августе и Сентябре месяце та живая рыба снет скоро и для того, чтобы им возвратить свои истинные деньги, оставшую за тем живую рыбу продают уже дороже. К тому же де ту живую рыбу одного звания и одной меры, и в одно время перекупают сами и продают неравными ценами, потому что, раннего лова, которая иссиделась и коя утомилась, продают дешевле, a последнего лова дороже; и, затем, умеренной цены той живой рыбе установить невозможно».
Отказываясь ценить, по требованию Главной полиции, это решение рыбных торговцев заявили, присутствовавшие в Ратуше, статск. сов. Языков, бургомистр и бурмистры. Полиция же столичная, решила: «1) впредь, когда будет скотина в пригоне, то оную, определенному для смотрения при покупке пригонного скота офицеру, в каждой пригон делать пробу; выбрав из всей стаи большого, среднего меньшого быков, и велеть при себе оных убит, и что в каждом доброго, среднего и последнего мяса весом будет, в тех же числах подавать при рапортах обстоятельные ведомости, по которым, расчисляя по пропорции покупной цены, почему фунт продавать надлежит, потомуж выставливать таблицы, как ныне определено. А мясным промышленникам на всех частях объявить, — и объявлено с подписками, — чтоб они, помянутые мяса, продавали по показанным в выставленных таблицах ценам; а ежели сверх той цены кто из них что дороже, или тухлые и негодные мяса, продавать будет, и, в том на них от кого доказано будет, за то они жестоко наказаны будут кнутом, а товар их весь будет конфискована. И о продаже рыбы, промышленникам этого торга наказано, чтобы до определения, продавали по умеренным ценам, рыбу живую и соленую. Но, вместе с тем заявлено к непременному выполнению: чтоб заснувшую рыбу если она «через сутки не продастся», не держав на садках, «употребляли бы в соль» или, за негодностью, бросали бы в воду. А «для употребления в пищу лежалую рыбу отнюдь не продавать, в том торге вязок не вязать и излишних к возвышению цен не налагать, под жестоким наказанием».
«Для всегдашнего же наблюдения за промышленниками, велено Ратуше учинить ио силе прежних указов цехи, и определить достаточных, искусных в тех промыслах, в Альдерманы и старосты, и как при том поступать, снабдить их удобным наставлением»; потому что, по следствию, оказались торгующими, не имевшие на то права. Полиция также находила с своей стороны «и в других харчевых припасах, таково, е. же бы учинить установление», но, незная, не сделано ли чего уже по Еоммиссии, представляя в Кабинет, спрашивала его: «затем Главной Полиции, сверх оного — делать надлежитли? — Потому что в указе от 31-го. Декабря 1740 г. велено Генерал-полициймейстеру поступать по прежней инструкции, а в прежней инструкции об установлении постоянных или определенных и точных цен харчевым припасам, ничего не говорилось; а в новосочиняемой инструкции Главной полиции, внесенной в Кабинет, для расположения цен назначена особая торговая Экспедиция, из: директора, советника и двух ассессоров. Затруднительность положения полицейского начальства которому приказывали наблюдать за невозвышением цен и не утверждали Экспедиции, которая должна была этим заняться, и вынудила полицию ходатайствовать перед Сенатом: о даровании скорее указа, которым бы разрешалось ей действовать. При испрашивании же указа, Полициймейстерской канцеляриею представлена «для апробации, в правительствующий Сената — таблица, по каким ценам ныне в Спб. съестные припасы продавать велено».
В эту первую торговую таксу съестным и рыбным припасам, вошли повяжьи свежия мяса, в вес: по грошу фунт ссек, кострец и грудинка, по грошу бесполушки (1¾ к.) за ф. бедра, и, по 3 деньги (1½ к.) фунт — край, ребра и переды. Без веса продавались: голяшки (большой, средней и малой скотины) 3, 2 и. 1½ коп.; зарез, 2, 1½ и 1 коп.; гусак с печенкой 15, 12 и 10 коп.; почки 4, 3 и 2½ коп.; рубцы 10, 8 и 6 к.; «сычуг с оходником и толстыми кишками» 3, 2 и 1½ к.; «голова с губами и с носами» 25, 20 и 15 к. Сала фунт 3 к (алтын). Баранины за фунт 3 и 2 к.; солонины (московского привоза и соленья) 17г к. ф., вывешанная сухая ветчина 3 к. п., копченая свежая свинина 3 к. Цены рыбы: «свежепросольная осетрина и белужина здешнего соленья»: по 4 и по 3 к. ф.; головизны и хвосты по 1½ и по 1 к. а «теши здешнего соленья и привозные, что называется виноградные, осетрьи и белужьи, большие и малые, також и свежих ладожских осетров», по 5, 4 и 3 к. фунт. «Белужину коренную и косящетую и теши матерые, засольныя», по 3 и 2½ коп. ф. «сиги соленые» крупные по 4, средние по 3 меньше 2 и 1 коп. «Судаки и щуки по разновеску», 1¾, 2, 1½ и 1 коп. ф. «Лещи без веса», большие 5, средн. и меньше 4, 3 и 1 коп. штука. Семга 4 и 5 коп. фунт, а пудами 1 р. 50 к. Сельди 1, ¾ и ½ к. Вязига осетрья 10, 9 и 8 к. фунт, севрюжья 6, 5 и 4 к. «икра черная и засольная добрая» 5, средняя 4 и 3 коп., «поясная добрая» 5, 4 и 3 коп. Эти цены потом публиковались по нескольку раз в год, т.е. зимою, весною, летом и осенью, когда затруднительность доставки припасов и их сохранения, должны были изменять стоимость; возвышая и понижая ее. Таблицы цен жизненных припасов мы и находим в этом виде в публикациях при С.-Петербургских Ведомостях (516).
На представление Сенатом доклада Генерал-Полициймейстерской канцелярии, Кабинет-министров дал следующую резолюцию: «по сему представлению, для смотрения в продаже харчевых припасов и установления оным цен, под дирекциею Генерал-Полициймейстера, ныне до будущего указа определить к должности советничьей, сенатского секретаря Аврама Хега, которого он Генерал-Полициймейстер и напред сего в ту должности представлял (517). да, к нему другого ассессора к тому делу способного, кого Правительствующии Сенат запотребно разсудит и, вышеобъявленные, поданные в Сенат, из Полипиймейстерской канцелярии, о ценах на харчевые припасы таблицы, ежели по ныне неразсмотрены, то рассмотреть и для надлежащего по ним исполнения в ту полицию сообщить».
Хега заменил при Генерал-полициймейстере в надзоре за продажею харчевых припасов, — по резолюции Кабинет-министров на сенатском протоколе, 7-го Октября, того же 1741 г. (518) секретарь Полициймейстерской-канцелярии, Лосников; затем что на Хега возложено должно быть изготовление полицейским устава по Коммиссии о С.-Петербургском строении.
Эти распоряжения следовали за рассылкою печатяого указа с объявлением о благололучном разрешении Матери Императора от новой беременности — дочерью Екатериной, 15-го Июля. Новорожденной дали титул Великой Княжны и о том оповестили всех верноподданных.
Радость о приращении царственного рода на этот раз была как бы меньшею, при возникновении враждебности с шведской стороны. Неприязеенность же шведов в средине лета заставила спешить и вооружением флота; хотя не для выхода в море, а только для защиты гаваней.
Августа 12-го праздновалась торжественно годовщина рождения младенца — Императора: после обедни и молебна в Придворной церкви последовали залпы из пушек и ружей от войска, поставленного перед дворцем в параде; оконченном в полдень. За тем, знать собралась в зале и туда вынесли на подушке младенца — Императора. Выносили его в торжественной процессии, открытой придворными служителями и чинами; а за подушкою, накоторой несли Царственного младенца, следовали его Августейшие Родители. Все имевшие приезд ко двору, видели государя в пеленках, и, по обносе его вокруг залы, когда процессия скрылась, стали накрываться столы. Отобедав среди гостей, отец Императора отправился со своим братом, Людвигом Вольфенбительским (прочимым в женихи Елизавете Петровне), в Адмиралтейство, на спуск 66-ти пушечного корабля «Иоанн третий». На спуск и к обеду приглашался, прибывший сюда, турецкий посол, помещенный на Васильевском острову (519). Вечером зажжен фейерверк на Неве. Главный щит представлял Аполлона, бога солнца, с латинскою подписью «Augescet ventura in tempora lnmen» (сияние свое умножает). Справа фигуры Аполлона представлена была Россия, обнимавшая лавровое дерево, на которое падало с неба яркое сияние; подпись поясняла — «Colit et ехpectat (почитает и соблюдает). А с лева изображен была вырастающий лавр, держимый женскими фигурами «Веры» и «Храбрости», с подписью кНис custodita vigebit» (так хранимый возрастаете) (520).
На другой день этого празднества издан монифест, где заявлялось, что, несмотря на оказываемое с нашей стороны миролюбие, «получена ныне из Стокгольма ведомость, что корона шведская, наруша явно, имеющийся с нами вечного мира трактат о союзе, минувшего Июля 24-го числа, против нас и нашей Всероссийской Империи, войну действительно объявила, и о том в народ публиковано; — якоже меж тем и шведские войска и корабли, и другие военные суда к действам воинским, уже в готовности находятся».
«Между неверными и дикими, Бога неисповедающими поганами, не токмо между христианскими державами, еще неслыхано было, чтоб, необъявя на перед о причинах неудовольства своего, пли не учиня по последней мере хотя мало основанных жалоб и не требуя о пристойном поправлении оных, войну начать, как то от Швеции ныне чинился». Потому, провительство, публиковав чтоб молились Богу и возложив на него надежду «что Оный есть отмститель неправды», повелевало подданным «от сего времени с подданными шведской короны никакой коммуникации, пересылок, коммерции и корреспонденции всякого звания не иметь и от всякого неприятельского нападения, отъшпионов и других подобных неприятельских людей и предвосприятий, быть всегда во всякой твердой осторожности, под опасением, за неисполнение сего, тягчайшего ответа и жестокого наказания». Имянным же указом того же числа (№ 8433. 13-го Августа 1741 г. Т. XI. П. С. 3)., заявлялось, что после сделанного объявления Швециею нам войны «здесь в С.-Петербурге и других Российской Империи городах находится, уповательно, не малое число шведской короны подданных, разных чинов людей», и правительство до выезда их принимает под свое покровительство запрещая их, чем бы нибыло, обижать. «А кто из шведских подданных ныне здесь в С.-Петербурге обретается, тем всем явиться немедленно самим в Полициймейстерскую Канцелярию, в которой спрашивая оных, записывать имянно: которые из них хотят возвратиться в отечество свое, или кто желает остаться в Российской Империи».
Война была возбуждена у Шведов французскою интригою, предлагавшею в лице маркиза Шетарди содействие к возведению на престо Елизаветы Петровны. Французские дипломаты и та часть шведского дворянства, которая склонна была верить их смелым предположениям, полагали что с возведением на престол дочери Петра I, Она за эту услугу охотно откажется в пользу Швеции от завоеванного её Великим родителем. Влияние партии, судившей так легко о готовности уступок, наконец перемогло и для завоевательных её намерений и планов открыто свободное поле объявлением войны. Может быть, имея свои виды, Цесаревна не разуверяла Шетарди, делавшего ей предложение о содействии; как оказалось скорее воображаемом, чем действительном. И слова Шетарди в депеше его от 28-го Июля 1741 г., что ему будто бы удалось вырвать согласие, воспользовавшись её нетерпением, — немногое значат, если — как он сообщает — составил письменный ответ «что, если осуществление небыло так быстро, как то желала бы принцеса, то она должно только винит одну себя: отказываясь от предложены Лолькена (шведского посла) и лишая Тайный Комитет (в Штокгольме) всех средств действовать с желаемою быстротою».
Как не ворочайте этот ответ, он никак не вяжется с принятием дочерью Петра I условии, выполнения которых добивались шведские патриоты, при посредстве французов Цесаревна даже выехала в Царское село — подстоличную мызу свою, в Июле, чтобы не давать назойливо от неё требуемых ответов. Между тем состоялось издание манифеста и не скрывали намерения выдать Цесаревну за Людвига Вольфенбительского, которого — если верить донесению Шетарди, — мнимая невеста осыпала на придворном бале насмешками. На другой день после отсылки Шетарди этой депеши, последовало, неожиданное еще так скоро, разбитие русскими шведов при Вильманстранде (23-го Августа 1741 г.) и взятие этого города фельдмаршалом Ласси, Фаворит Линар, уезжавший в Дрезден, перед отъездом давал совет: — обвинить Елизавету Петровну в соучастии с шведами и заставить ее отречься от всяких прав на престол (52°). Но на эту крайность несогласилась правительница, выразив опасение на счет прав герцога Голштинского и, отвечая: «к чему это послужит? Разве нет там дьяволенка который будет всегда мешать нашему спокойствию?» Елизавета отказала в руке Людвигу Вольфенбительскому; и на это посмотрела Правительница спокойно. Разногласие с мужем у Правительницы последовало по поводу назначения новых сенаторов, предложенных гр. Головкиным. Остерман тотчас всполошился, чувствуя соперника, и возбудил принца Антона Ульриха. В результате вспышки при объяснении с Правительницею, вышла дача генералисимусу инструкции, умалявшей его власть: запрещая мешаться не в свои дела. Между тем, внушили Правительнице мысль закрепить за своими детьми, без различия, право на преемство и Головкин с жаром, ему доступными — принялся за осуществление этого намерения. Возбуждение против Остермана еще более усилилось у Правительницы и она захотела со всем отделаться, от. коварного возбуждателя домашних распрей. Это и было причиною призвания из ссылки, врага Остермана — Бестужева, по совету Трубецкого; — в ту пору когда получено известие о смерти немецкого императора Карла VI. И в это-то время, с прекращением на зиму военных действий, расположив на зимния квартиры армейские полки южнее столицы, — для охраны её поместили гвардейские полки, преданные дочери Петра I. По словам Шетарди, шведский главнокомандующий граф Левенгаупт сделал воззвание (манифеста по русски) к русским, чтобы они: встречали шведов как друзей, поднявших оружие для освобождения престола и народа русского от иностранцев *); — прислал к нему 8 экземпляров а он передал цесаревне Елизавете Петровне, которую этими фразами конечно трудно было провести, или заставить поверить: что враги действуют в её пользу? Дочь Петра I придала заявлению подлинный смысл, объяснившись с Шетарди на счет существенного содействия и, сказав французскому послу, — как писал он в депеше от 6/17 Ноября. — «В следствие того, что вам писали из Стокгольма и что недавно сообщили вы мне, Я уговорилась с моими друзьями о средствах и времени, удобном для восстании моей партии, вместе с Швециею — чтобы ей можно было подать помощь, если в том действительно настоит надобность, для избежания Мне опасности. Вы понимаете; что в эту минуту, всего необходимее сорить деньгами, а вы знаете, что не имев до сих пор ни каких средств, кроме собственных доходов, Я совершенно издержалась».
По ответу в депеше прописанному, можно судить, что, обещанная от имени французского короля, ссуда еще недоставлялась дочери Петра I. И из этого видно, как думали проводить будущую государыню нашу обещаниями, действуя в пользу шведов. Все содействие французского короля и ограничилось 2 тыс. червонцев при воцарении Елизаветы Петровны (251); ускоренном косвенно, если угодно, манифестом Левенгаупта с его последствиями. Возвание попало в руки Остермана, а он передал Правительнице и Ею принята совет старого министра: что «нечего иного ныне делать, как только лучшую военную предосторожность взять, а что ежели такие манифесты где явятся, то чтоб их в народе не разглашать, но собирать бы въКабинете»
Ноября 10-го, как писал Шетарди в депеше (21-го Ноября нов. ст)., — «не столько опасаются шведов, сколько ненриятеля, который здесь, за плечами. Привели въПетербург, 20 рот ланд-милиции, хотя, она должна служить на линии в Украйне, которая вручена её охранению».
От 14-го Ноября, Деля — Шетарди писал к Мондамеру, что «впечатления на лицах проверженцев Цесаревны, при пересказе Ею содержание шведского манифеста, Ей переданного, были более выгодны» чем расчитывал посол; который сам стал опасаться при сильном одушевлевии сбиравшихся действовать, — забвения ими предосторожностей; выразив «сомнение на счет существенного. Чтобы рассеять их, — беседовавший с Шетарди приверженец, можно думать Шварц, — повторял тоже, что принцесса Елизавета говорила много раз, при чем онисал живыми красками нетерпение гвардейцев приступить к делу и способы их всячески беспокоить принцесу Елизавету, в видах выпросить от неё разрешение. Последнее заставило меня, — сообщает Шетарди -предвидеть, что Она, может быть, будет в Необходимости уступить потоку… Я тотчас велел передать принцессе, что это обстоятельство — заставляет меня признать необходимым для неё, чтобы Она условилось с нами и согласилась о дне, когда последующее со всех сторон осуществление, вполне подтвердить то, что было распространяемо гласно или узнано тайно через меня», т.е. подступление к Петербургу шведов, навязывавших бы дочь Петра I, когда видеть её на престоле были общие желания русских. Они и довели дело до осуществления желаемого. Потому что, по словам Шетарди, условленный удар по его ра», счету и предложению, назначался «в ночь с понедельника на вторник, 11-12-го Января» т.е. на наш Новый год.
Между, тем, 24-го Ноября, отдан был внезапно приказ «всем гвардейским полкам к немедленному выступлению» из столицы, по слуху «что граф Левенгаупта уже в походе», и это должно было возбудить усердие «гренадер к принцессв», говорить сам Шетарди. Что, гвардейцы, дочь Петра I «преследовали такими сильными настояниями, и вместе с тем так грозили совершенным упадком духа, в случае, если бы она теперь отказалась; что принцесса справедливо опасалась потерять в одно мгновение плоды репшмости, которая не возбуждала ни какого сомнения. В 2½ часа главное было совершено, а в 10 часов утра (25-го Ноября 1741 г.) все утверждено присягою которую приняли с всеобщею радостью войска, генералитет и гражданств чиновники — принцесса Елизавета признана Императрицею всея России… Царица, неожидан отправки моего курьева, послала в 4 часа утра курьера к генералу Кейту с повелением: недодать нападения на шведов, сообщить их начальнику о произшедшем и объявить ему в то же время, что царица надеется, что он со своей стороны будет спокойно ожидать последующих повелений от своего двора» (Маркиз дели Шетарди в России 1740-42 г. стр. 394-6).
В письме отправленном Шетарди к графу Левенгаупту, в 10 часов утра 25-го Ноября 1741 г., он описал ему вступление Елизаветы Петровны на престол, так. — «Нынешнею ночью, она во главе гренадеров, отправилась прямо ко дворцу, где задержала царя, а равно Правительницу и генералисимуса; между тем отряды гвардейцев также поступили с чужеземцами, которые были в службе при этом дворе и столько лет подавали Швеции так много справедливых поводов к жалобам». Другими словами, Шетарди заявлением давал шведскому главнокомандующему полное подтверждение что выполнено здесь, в Петербурге, самими русскими — все, что хотели взять на себя господа шведы; будто бы с этою целью идя к столице, теперь в их содействии ненуждавшейся более.
Подробности события, в сущности неожиданного и для французского дипломата, объяснились далее, указывая видимый повод неожиданной развязки с правительством принцессы Анны. Она, «в частном равговоре с принцесою в собрании, во дворце (24-го Ноября), сказала что ее предупреждают в письме из Бреславля быть осторожною с принцесою Елизаветою и особенно арестовать советуют, немедленно, хирурга Лестока; что она, по-стине, не верит этому письму, но надеется что если бы означенный Лесток признан был виновным, то, конечно, принцесса не найдет дурным, когда его задержут. Елизавета Петровна отвечала на это довольно спокойно: уверениями в верности; — и возвратилась к игре. Однако сильное волнение, замеченное на лицах Матери Императора и её тетки, подали случай к подозрениям, что разговор должен касаться важных предметов».

*) «Намерение короля шведского состоит в том, чтобы избавить достохвальную русскую нацию, для её же собственой безопасности, от тяжелого чужеземного притеснения и бесчеловечной тираннии, и предоставить свободное избрание законного и справедливого правительства, под управлением которого русская нация могла бы безопасно пользоваться жизнию и имуществом а со шведами сохранять доброе соседство» (Geneal. Historische Nachrichten, t. XXXIX. 223-224).
Что, после этого разговора дан приказ 4000 гвардейцев — выступить к Выборгу, в 24 часа, почему приверженцы Цесаревны не придавали значения слуху о движении Левенгаупта, а находили вероятнейшим «что (удалив гвардейцев) двор намерен арестовать самую принцессу», и убедили ее решиться «исполнить свое намерение, в ту же ночь». Убеждавших Цесаревну Елизавету Петровну французское сообщение о событии — считает троих (Шварца, Воронцова и Лестока). Дочь Петра I, «помолилась Богу в присутствии трех, вышеназванных, лиц и надела кирасу на свое обыкновенное платье. Между тем её поверенные убедили десятка два из подкупленных гренадеров ходить вокруг казарм Преображенского полка под предлогом своих собственных дел. Немного спустя, принцеса в сопровождении трех своих приверженцев и 7 гренадер, в час пополуночи села в сани и прямо отправилась в названные казармы. Тотчас же по прибытии туда, Она явилась к солдатам с эспонтоном в руке, сказала им в нескольких словах, что они видят в ней законную Императрицу, и что, те, которые ее любят должны тотчас же следовать за Ней». При этой речи вдруг явились «защищать ее до последней капли крови 200 гренадер».
Известие говорит о приготовленных «десятках двух оседланных лошадей, на которых, верховые поскакали по отрядам» с оповещением в места расположения, и, устроили так «что менее чем в час, все полки собрались перед дворцом принцесы».
Для топографического уяснения подробностей события, нам важно знать прежде всего, где совершилось главное дело: явка перед войском Елизаветы Петровны; а, для того, необходимо иметь в виду следующие частности тогдашнего положения столичной застройки. Дом цесаревны был на теперешней Царицынской улице, выходя окнами на Царицын луг; в то время дей-ствительно бывшийлугом и отделявшийся отъдомовъКрасным кана-лом, из Невы в Мойку. Через Мойку, на месте Театрального моста был и тогда мост, между придворным третьим садом и зданием дворцовых канюшень. Разлив же Глухого протока не доходил до Мойки. А между нею и им, от садового забора и и конюшень, были проходы в теперепшие Конюшенные улицы, Большую и Малую. По одной из них, по нашему мнению, должна была проехать Цесаревна на Невскую проспективую дорогу и, вернее всего, прибыла на полковой двор Преобраоюенского полка — на месте Дничковского дворца. Потому что, в эту ночь, перед выходом в поход, всего удобнее было, невозбуждая подозрений, собрать сюда большое число гренадер, как на сборное место — их съезжую избу гренадерской роты; где хранились и знамена. Место, здесь было укромное и удаленное от наблюдений лазут-чиков Остермана. Между тем, полковые слободы Преображенскаго полка были еще не начаты строить, а, за неимением готовых помещений, хотя решенных в 1739 и 1740 годах, — как мы видели из случая с операциею Чернышева, — преображенские солдаты гренадерской роты, расставлены были на постой от Невского проспекта по Фонтанке; так что полковой двор был средоточием их постойного расположения. Верховые отсюда и мог ли направиться по всем направлениям не медленно, потому что готовые люди для отправки посыльных на полковом дворе всегда были и прибавок к наличным лошадям, с конюшни Цесаревны, здесь мог оставаться незамеченным. Самый успешный и быстрый созыв всех полков гвардии ко дворцу Цесаревны опять отсюда выполнить было легче и надежнее; так как, на полковом дворе было, разумеется, точно известно место расположения управлений ротами, и своими, и других полков — при постоянных пересылках частей войск между собою. При расстановке нижних чинов и офицеров на постой, в обывательских домах, быстро собрать их иначе как из центральных, сборных пунктов — без замешательств и замедления, решительно невозможно. Да и замедления эти, сами по себе существенно важные для упрочения успеха рискованного предприятия, подобного воззванию Цесаревны, к преданности русских людей, — могли иметь еще больший вред для дела; общий переполох, при сплошной побудке: стуком по дворам и буженьем людей. Как знать, не могло ли, самое неважное обстоятельство, возбудив подозрение или ускорение извещенья Правительницы о происходившем — дать ей возможность во время укрыться с младенцем Императором? Тогда трудно даже представить себе: что могло произойти и для дочери Петра I и для горсти её искренних приверженцев. Они, разумеется, решаясь на отчаянный шаг, подумали же об устранены, представлявшихся с первого взгляда, затруднений и опасностей? A устранение того и других, самым естественным образом должно было привести к единственной возможности, все уладить — прибытием на полковой двор Преображенского полка самой Цесаревны; с этой минуты, могшей нестрашиться ничего, ни за успех предприятия, ни за себя.

 

Вернуться к оглавлению

Метки: Анна Иоанновна, эпоха Романовых, Петербург, История Петербурга, СПб, Иоанн Антонович



Telegram-канал Багира Гуру


Исторический сайт Багира Гуру; 2010 —