Царствование Екатерины I (П.Н. Петров)

Глава Царствование Екатерины I, книги П.Н. Петрова «История Санкт-Петербурга с основания города до введения в действие выборного городского управления по учреждениям о губерниях 1703-1782».

История Санкт-Петербурга (П.Н. Петров)

Царствование Екатерины I (1725-27 г.)

Первые дни нового царствования обыкновенно бывают обильны переменами и явлением новых лиц в замену прежних, на разных административных постах. При воцарении Екатерины I не было ничего подобного. Все деятели последних годов правления Петра I продолжали действовать и еще раньше похорон государя возвращен из ссылки (из Новгородской губернии) бывший подканцлер барон Шафиров (355). Ему приискали занятие почетное, устранявшее его однако от влияния на дела государственный — поручено писать историю «Петра великаго», в память которого положено, всем чиновникам, занимавшим видные посты, раздать медаль с портретом его. Все, казалось должны были оставаться довольными; взыскания в казну, наложенные грозным собирателем казенного добра, облегчены или совсем сняты, как напр. с князя Меншикова — главного деятеля, порадевшего усердно воцарению вдовы великого государя. Но этот главный деятель, теперь все могший, хотел в одних руках своих, соединить влияние на императрицу. Духовное лицо, справедливо могшее гордиться помощью, оказанною князю А.Д. Меншикову, своим влиянием при объявлении Екатерины I. Императрицею — Феодосий, архиепископ Новгородский, первый вице-президент Св. Синода, погублен честолюбием сотоварища, возбудившего искусно подозрения Меншикова, на счет влияния, недавнего содействователя. Привязка, раздутая усердием и хитрою политикою Феофана, втянула в гибельный процесс Феодосия (356), имевшего неосторожность резко высказаться, при обиде нанесенной ему солдатом, когда ехал он во дворец, не знал о запрещении проезда по мосту и вдруг остановленный, неудержался. Слова им высказанные, сделавшиеся поводом осуждения к лишению сана и ссылке, и его отказ ехать во дворец до получения удовлетворения за поступок караульного, который признавал для себя обидою архиепископ, человек заслуживши не такое трактование, — все это, без посторонних козней и нашептывания клевет, могло заслуживать разве выговора от государыни, наедине — как бы сделала Екатерина II, понимавшая людей и дело государственного управления, нуждающееся в талантах, способностях и опытности, которых нельзя открыть в первом встречном. Екатерина I посаженная на престол, сама вероятно, не думая о том еще при поздравлении её. — на престола оказывалась мало понимающею дела и потому неумевшею ценить людей, или, лучше сказать, неимевшею на на что своего взгляда и отдававшуюся внушениям окружавших; слушаться которых она привыкла, как напр. князя Меншикова. Между ним же и Феодосием, уже восемь лет стоял вкрадчивый льстец Феофан, в Яновском видевший для себя единственного страшного соперника (во всем, кроме своего красноречия и способности направлять дело в свою пользу, при помощи таких средств и орудий, которые человек с сознанием сколько-нибудь собственного достоинства устраняет и гонит прочь от себя, как нечистые и неблагородные). Воспитанник Иезуитов, трудно сказать поляк или малоросс, Прокопович и под иноческою мантиею, до-конца жизни продолжал всем жертвовать для своих честолюбивых стремлений, не терпя равного, не только соперника, и, переменяя покровителей, по мере утраты или приобретения, силы и влияния. Темная интрига пущенная им в ход при неосторожной вспышке Феодосия, погубив его, была первою пробою вредного влияния Прокоповича на дела. При всем блеске замечательных способностей, в соединении с образованием, в то время для России и русского еще не мыслимым, да при силе правительственного влияния, преосвященный Феофан немного оставил свидетельств полезных для народа мероприятий, весь свой гений потратив на губление собратов, архиереев, своими происками. Феодосий, если оставить за ним и одно главное дело, которое не выходило из рук его 19 лет — управление духовною частью во всем завоеванном от Шведов крае, — оставил по себе прочный намятник, принесенной во время пользы, введением лучших, чем в старину, порядков (357). Он не потакал людскому суеверию и, первый из архиереев после патриаршества, оказывал помощь белому духовенству (358). Учреждение церквей по мере действительной надобности, образование для службы, церкви, уделение ею посильных жертв на общественное призрение, выдвигание ученых священников и подготовка для иерархических мест великоруссов (359) из монашествующих, — были главные заботы Феодосия. И последнее обстоятельство, если глубже вникнуть в смысл политики Феофана, было едвали не главною причиною необходимости сломить этот оплот, от вторжения киевских ученых в пределы бывшей московской Руси. Феофан охотно поддерживал южнорусов, преследуя великорусов из своей братии (360), по инстинкту видя в них противников своим стремлениям. Меншиков с его честолюбием, в начале 1725 года, был орудием Феофана, перешедшего на сторону его противников уже в следующем году, и перед кончиною Екатерины I бывшего накануне, так сказать, опалы. Низвержение Феодосия — в клеветах процесса тайной канцелярии представленного чуть не злодеем, когда он-то и был всех гуманнее в обращении с низшим духовенством (361), — не принесло Прокоповичу всей, ожидаемой пользы. На место Феодосия явился, менее честный и более Феофана способный подъезжать к людям, затрогивая подкупом не одной лести их человеческие слабости, Георгий (Дашков), вышедший на вид Петра I еще раньше Феофана — 1705 г. (362).
Интрига, исключившая Феодосия из среды церковных администраторов, приводит к верному заключению, что она при слабом правлении Екатерины I, — царила вполне; скрываясь от поверхностного взгляда неопытного историка и делаясь явного, при проницательном замечании явлений, в тесном кругу средоточия правительственных мероприятий. Издавание указов, в отмену Петровских, в виде облегчения, а, потом, предписания — приводившая если не к худшему, так к такому же положению как прежде — объясняются влиянием противоположных партий, соперничествующих между собою, при Екатерине I, не входившей в дела.
С бракосочетания старшей дочери государыни, выданной за герцога Карла Фридриха Голштейн-Готторского — зять явился средоточием влияния партии противников Меншикову, и почти уничтожившей его значение в 1726 году, когда, обращение князя к самому герцогу и его просьба с дочерьми государыни, сделали Светлейшего опять сильным и первым лицом во главе управления. Борьба невидная извне, еще повторим, делает двухгодичное царствование Екатерины I рядом приливов и отливов в правительственной системе; на Петербурге, тоже отразившейся несколькими, частными мерами, способными сбить с толка исполнителей поуказам. Это неудобство, несомненно испытывал генерал-полициймейстер, Антон Эммануилович Дивиер, к концу царствования Екатерины I вступивши в союз со врагами, ненавидевшего его постоянно, шурина — князя А.Д. Меншикова, — им и посланный в ссылку, после наказания, в Мае 1727 г. (363).
Переходя из одного лагеря противников, в другой, Дивиер, получал при Екатерине I приказания: наблюдать об исполнении постановлений Петра I и в тоже время, частные повеления, о непринуждении к достройке на Васильевском острову, начатых домов (364). В первые же дни по воцарении Екатерины I, как-будто чего опасались, беспорядков каких, чтоли; и, поэтому усилены были караулы полицейской команды, при ограниченном числе её, заставившие снять охранение мест, где сложено было частное имущество. Этот случай был поводом издания сенатского указа, 24-го Февраля 1725 г. (П. С. 3. . Т. УП. № 4666) «о содержании караула, на гостиных дворах, от купечества». Свое охранение оставлено в гостинном дворе затем, постоянно. Так как, указом 8-го Фев (№ 4650) подушный сбор убавлен «по 4 копейки с души» — с 74 на 70 к. — то, естественно в наличном распределении доходов по бюджету должен был оказаться недочет и, в следствие того, — обращение урочных расходов на такие источники, которые оказывались способными для отнесения на них издержек, непокрываемых за сокращением поступлений. Такое положение дела и было поводом целого ряда финансовых распоряжений по выполнению статей текущей сметы расходов. Одним из таких распоряжений, был указ (№ 4680, 17-го Марта) об употреблении соляного сбора на содержание всех «работе, подведомых Городовой канцелярии, Сестрорецких заводов, и всех каналов, кроме Ладожскаго» — выполнявшагося, как известно, сбором со всего государства и нарядом войска. Соляной доход во все времена составлял частную собственность царствующего государя и ассигнование из него, операционных сумм на постройки в Петербурге, сделало из Канцелярии строений присутственное место дворцового ведомства. В таком положении мы и находим это учреждение до уничтожения его Павлом I, обратившим, образованную из Городовой канцелярии, Канцелярию домов и садов Е.И.В. в придворную Гофинтендантскую контору, уже совершенно устранившую все что связывало это учреждение с городом Петербургом, — кроме деятельности, разве в черте его. Одним из первых распоряжений правительства Екатерины I, был указ от 19-го Февраля 1725 г. ко строении полковых дворовъ». Мы выше (стр. 190) говорили о выборе Петром I мест для застройки помещений гвардейских полков, слободами, па Московской стороне, указом же 19-го Февраля, — потребовавшимся для распоряжений по Малороссии, — определено собирать деньги на сооружение полковых строений, где натуральная выставка рабочих и материалов невозможна. Это постановление, в последствии применено было к Петербургу, при введении сбора за освобождение от постоя. Петербург, при Екатерине I уже имел известные, выработанные временем и опытом, положения, составлявшие заботу правительства, Главным из вопросов в этом отношении, стояло снабжение столицы предметами первой необходимости.
Петр I указом в последние месяцы своей жизни (13-го Ноября 172-4г). приказал хлебные запасы привозить из городов Остзейского края беспошлинно, а указом 3-го Мая 1725 г. подтверждено это. Но, чтобы казна ничего при этом не теряла, Коммерц-коллегия ухитрилась издать указ 23-го Февраля 1725 г. (П. 0. 3. Т. УП. №4664), которым велено «пошлины, которых в Петербурге и Кронштадте с хлебных и прочих съестных припасов имать певелено, разложить в российских городах, на таможенные пошлины, по 3 алтына по 2 деньги (по 10 коп). на платежной пошлинный рубль и имать при платеже настоящих пошлин… которые для отвозу в С.-Петербург покупают в других городах и берут выписи, те объявлять в таможне». Привиллегией не платить везшие в столицу пользовались и за них платил целый город, накидку по расчету всей суммы. Служащие в Петербурге, между тем пользовались двойным окладом, перед занимавшими те же должности в других городах. Но, гражданские чины вообще по Петровскому распределению окладов, приравнивались к военным чинам, с назначением вполовину против их окладов (Штат 2-го Марта 1724 г.), разъясненный в указе 1-го Марта 1725 г.). В это время, в первые месяцы царствования Екатерины I, Сенат занят был утверждением положений о штатных окладах, Петром I размеченных, но неутвержденных еще, за персидским походом и процессом Шафирова.
И так как у Петра I в продолжении северной войны производились определенные оклады собственно военным чинам, то Екатерине I казалось выпало на часть наградить жалованьем и приказных, до того кормившихся от дел, — но, как мы увидим, через год обратились на старое, по незаботливости главного законодательная учреждения: приискать надежное средство освободить народ от поборов, — на что не раз указывал Петр I, требуя движения дела о штатах гражданских. По штату для гражданских только чинов Адмиралтейств — коллегии, в Петербурге, при Екатерине I оклады (указом 17-го Марта 1725 г.) назначены из суммы за казенную продажу за границу икры; со времен царей Московских составлявшей одну из регалий. Этот торг составлял в то время, вместе с рыбным клеем, доходную статью Адмиралтейств — коллегии, и на эту статью отнесены 14945 руб. исчисленные на жалованье гражданских чинов адмиралтейского ведомства. Апреля 29-го, 1725 г. объявлен был в Петербурге манифест о разграничена России с Швециею по Ништадтскому миру (365).
В «Дневнике» Беркгольца подъчислом 11-го Марта 1725 г. замечено, по случаю осмотра придворными герцога Голштинского Васильевского острова, что «там воздвигнуто уже большое количество прекрасных каменных домов, особенно вдоль, по берегу Невы, и этот ряд строений поражает глаз необыкновенною живописностью, когда едешь вверх по реке, из Кронштадта. Но, большая часть этих домов внутри еще не отделана. Каждому из здешних вельмож, получивших приказание там строиться, дан был план, по которому и возводился фасад дома; внутренним же устройством всякий мог располагать, как хотел. Улицы хотя уже проведены, но до сих пор кроме болыпих, идущих по берегу, еще мало застроены; только там и сям стоят отдельные дома, но и они со временем, большею частию будут снесены», — на основании разрешения данного еще Петром I, о чем мы упоминали на стр. 190. Беркгольц, далее говорит, что кроме князя Меншикова, жившего в своем дворце с 1710 года (1-я Павловское училище, по набережной Невы, против Адмиралтейства), — еще немногие из здешних вельмож живут на этом острову; потому что владельцы (домов застроенных здесь) имеют дома и в других местах города. Этому последнему обстоятельству, тоже нами выше разъясненному (стр. 109) и следует, разумеется, приписывать оставление застроенных домов без окончания, когда Петра I, требовавшего этого, — нестало в живых. Переселение на житье, на Васильевский остров, людей значительных, как мы увидим, последовало уже в первые годы царствования Анны. А до того, — получив возможность уезжать из Петербурга на сколько угодно времени, и жить в Москве без срока, — в первые же месяцы весны 1725 г. большинство аристократов русских поспешило оставить Невскую столицу (36в); сравнительно с второю половиною 1724 г., можно сказать на половину опустевшую. Еще до Июня 1725 г., удержала многих свадьба старшей дочери государыни, отпразднованная 21-го Мая, в пятницу, после Троицы. Свадьба эта в дневнике Беркгольца описана очень подробно (367), но мы из его описания заметим только то, что особенно характеризует время и обычаи тогдашнего высшего общества.
Петром I введены, как известно, западные обычаи, больше всего проявлявшие свою необычность и несогласие с русскими в учреждении маршалов и обер-маршалов, в замен посаженных отцов, более соответствовавших семейному характеру «веселья» и «радости», как называли у нас в старину свадьбы. Обер-маршалы были как бы чиновные лица, по службе назначенные, и от них вся обстановка получала характер натянутости. На свадьбе цесаревны Анны Петровны, оберъмаршалом и первым лицом, из распоряжавшихся церемониею, был князь Меншикову, а маршалом — Ягужинский. Оба они поехали за женихом из Летнего дворца, и привезли герцога с парадным поездом к невесте, — совершенно уже на перекор русским обычаям, допускавшим шествие до венца одного жениха, не парадное; а парадный поезд жениха с невестою — в церковь. Здесь же вышло на оборот. В церковь жениха с невестою переправили через Неву, обыкновенным порядком, на 12-ти гребных баржах; так как венчание совершено в Троицком Соборе на Петербургской.
Вникая в состав и порядок церемонии привоза к церемо-ниальной зале в Летнем саду, жениха — герцога, мы встречаемся с совершенно схожим церемониалом ввоза невест особ августейшего дома в столицу, с тою разницею, что в поезде не было ни одной женщины, а все мужчины! Венчал Феофан, повторяя для жениха главные эктении по латини. Поздравляли высокообрученных в соборе и, тут же, Екатерина I, Бутурлину и Бассевичу (иностранцу) подала звезды и ленты ордена Св. Андрея, которые благословил архиепископ. Это пожалование, в храме православному да еще одного иноверца, не могло не показаться новостью для присутствовавших русских, как и для самого Феофана, благословившего орден. По возвращении из церкви, во дворце было еще жалованье орденом Св. Александра-Невского и обед в церемониальной зале, сооруженной для этого случая (на краю Летнего сада), вдоль берега Невы, между домиком Екатерины I на Фонтанку — что теперь называют дворцом Петра I — и дворцом Екатерины же I, не существующим (что был на другом конце сада на Неву же, подле Лебедянки).
Застроена церемониальная зала с Апреля месяца и состояла из гостиной собственно, с параллельными окнами в сад и на Неву, да — галлерей, в нее ведущих из дворца и домика. Эта деревянная зала и каменный дворец на Лебедянку, сломаны при Екатерине П. Обед свадебный с пальбою при тостах, с четою карликов в пастетах и танцах их, вокруг, по столу, — совершенно такой же был, как и в день бракосочетания царевны Анны Ивановны, только еще продолжительнее; так как из за столов встали в 8 часов вечера. «Новобрачные со всем обществом прошли через императорский сад на находящейся перед ним большой луг, где стояли в строю оба гвардейские полка» — замечает Беркгольц. Полки по прибытии государыни отдали её величеству честь, и дали три залпа из ружей. После этого они присоединились к народу, пировавшему на лугу, где били фонтаны вином и поставлены были жареные быки. На парадное угощение высочайшие особы любовались до 10 часов вечера. По возвращении в парадную залу, последовал отпуск невесты в дом жениха — на месте Зимнего теперешнего дворца, в дом тогда принадлежавши генерал-адмиралу Апраксину. Чету новобрачных везли осьмеркой в карете государыни, и за нею следовала пустая карета герцога — жениха. Через день в праздник Всех Святых (23-го Мая) был парадный стол у молодых, после благословения брака лютеранским пастором Ремариусом (384).
Наступившее после свадьбы затишье в столичной жизни было порою издания целого ряда постановлений о торговле. Первым из них следует назвать указ 7-го Июля 1725 г. (№ 4751) «о ведении таможенных и прочих сборов главному Магистрату». Магистрат свою деятельность в роли собирателя таможенных сборов проявил испрошением (20-го Авг. № 4770) указа: чтобы вместо конфискации товаров, оказавшихся в большем числе, чем обозначено в заявлении поданном уже шкипером, для очистки таможенного пошлиною — с излишка взять пошлину в полтора раза, с купцов которым адресован товар. Рядом с этим постановлением, могшим удерживать иностранный ввоз от утайки части товара, дано послам иностранных держав безконтрольное право ввоза без пошлины товаров, под видом личной для них надобности. При Анне эта льгота, при разследовании, оказалась благовидным прикрытием контрабанды. Указом от 5-го Мая 1726 г. дозволено застраховывать казенные и купеческие товары, отправляемые из Петербурга во Францию на фрегате Эсперанце, и русским кораблям дозволено входить в французские порты. Изданные 21-го Июня 1726 г. и 20-го Анр. 1727 г. декларант (П. С. 3. Т. УП. №№ 4910 и 5060) давали право английским купцам производить свободную торговлю, тоже в ущерб русским подданным, торгующим в Петербурга, — что всегда старался устранить Петр I. Наконец, указом 9-го Января 1727 г. разрешалась свободная торговля при Архангельске; опять в подрыв оборотам отпуска из Петербурга. Купечество здешнее могло встречать подрыв своей торговли и от разрешения торговать приезжим торговым людям, привозимыми ими съестными припасами на постоялых дворах, где они останавливались на житье (№ 5006).
Открытие в начале 1725 г. фальшивых монетчиков, было поводом обращения правительством внимания на наше монетное дело. Мая 13-го 1725 г., указом сената, велено по силе указа 1722 г. наказывать монетчиков, у которых «в рубле одного чекана окажется фальши свыше пяти алтын»; а 9-го Августа (№ 4762) велено «делать на денежных дворах рублевики по новому образцу». Для усиления запасов серебра, велено: иохимсталеры (ефимки) собираемые в лифляндских таможнях отсылать на денежные дворы и выдавать за них из Дворцовой канцелярии русскою ходячею монетою (Указ № 4880, 16-го Мая 1726 года), а 25-го Мая (4890) велено «делать по новому манеру» все виды серебряной монеты, начиная с рублевиков, до алтынников. Впрочем алтынники уже отменены указом 15-го Июня (№ 4909); так что меньшею серебряною монетою оказывался гривенник. С начала 1727 года, рядом законоположений приняты меры к предохранению русской серебряной монеты от переливки и вывоза из России, с деланьем на монетных дворах рублей и полтинников, по прежней пробе (Ук. № 5009). Марта 20-го («№ 5040) велено привозимое в Россию компанейщиками серебро, предъявлять в таможнях, а 29-го Апреля (№ 5064) велено старую серебряную монету «приносить на денежные дворы, где платиться имеет за золотник чистого серебра по 18 к. » Указом же 26-го Января 1727 г. (№ 5003) разрешено выделывать для внутреннего размена медных пятикопеечников на 2, 000, 000 р. и принять меры, чтобы впоследствии выменены они были на серебряную монету.
Успели ли всеми этими мероприятиями поправить положение нашего торгового курса, трудно сказать, — не видя особенно существенная изменения в стоимости нашего рубля, при учете на иностранный курс при Спб. порте. Известия о изменениях курса постоянно здесь публиковались Коммерц-коллегиею, но самая шаткость системы мероприятии не могла помочь злу, если оно уже было. Можно одно сказать, что еврея Лейбова, и евреев вообще, выслали из России по указу 16-го Марта 1727 г. ; которым запрещено впредь отдавать евреям на откуп кабацкие и таможенные сборы (Щ 5032). И 26-го Апреля еще подтверждено о наблю-дении: чтобы золото и серебро евреями не было вывезено из России, при высылке их.
Все перечисленные мероприятия выходили из Верховного Тайного Совета, учрежденного 8-го Февраля 1726 года — как высшей правительственной инстанции, которой должны были доносить о делах своих, и Сенат, и Синод. От титула обоих отняты эпитеты правительствующий сенат велено титуловать высоким; а Синод только — святейшим.
В Верховном тайном совете, собиравшемся во дворце, членами были: обе дочери государыни и зять, герцог Голштинский, также Меншииков, генерал-адмирал Апраксин, канцлер Головкин, граф П. А. Толстой, князь Голицын и вице-канцлер барон Остерман. Генерал полициймейстер Дивиер, при образована Верховного Тайного Совета назначен сенатором. Он имел право, лично, в первое время по воцарении Екатерины I, словесно докладывать государыне по делам вверенного ему управления столицею, из которой он отпускал по докладе её величеству, не задерживая, обязанных здесь жить по указам Петра I (369).
Это исключительное положение генерала Дивиера, в 1725 г. по застройке столицы обозначилось несколькими мероприятиями, выказавшими его заботливость, и, вместе с тем, необходимость решения, сулившего пользу. Так, например, 8-го Мая 1725 г. объявлено им высочайшее повеление о мощении местности у рынка, на Адмиралтейском острову (на Невском между Морскими), с назначением на работы арестантов, содержащихся на катаржном дворе. Полициймейстерская Канцелярия тогда же составила смету стоимости и распорядилась выполнением (370). Дивиеру принадлежит в это время также полезная мера выдачи данных на приморские и загородные места, которыми владели разные лица, по словесным пожалованиям (371). Июня 12-го — приказано было на лугу, против дома Генерал-полициймейстера вырыть пруд, а по Невскому проспекту — тогда «Першпективой дороге от адмиралтейства», при фонарях, у столбов их, устроить скамьи, для отдыха, желающим присесть (372). Июня 18-го испросил Дивиер подтвердительный указ о достроиванье домов на Васильевском острову (373). Но это подтверждение не могло иметь силы, когда рядом последовало разрешение продавать домы на Васильевском острову и освобождаться от обязанности возводить постройки, по особому ходатайству у государыни, милостиво разрешавшей всякого рода прошения и челобитья, подаваемые в кабинет её (374).
Адмиралтейский остров, к воцарению Екатерины I, почти весь застроился, кроме Царицына луга у Летнего сада и, Адмиралтейского (луга) на месте Александровского сада. На пространстве между Невою и Мойкою было два рынка: Шневенской — в конце теперешней Галерной улицы и Морской, между Большой и Малою Морскими слободами, по левой стороне Невского. На этом рынке осенью 1725 г. произведено наказание за пасквиль, обращенный к лицу августейшей особы и, для выполнения экзекуции, устроены были два столба (376). По указу 17-го Февраля 1726 г. у теперешнего Аничкова моста, на Невском, построен караульный дом, где осматривали документы въезжавших в столицу, перед въездом на мост, тогда подъемный (376). С наступлением лета 1726 г., велено было С.-Петербургским домохозяевам, ставить на кровлях домов, кадки с водою и швабрами, для предосторожности от пожарных случаев, — потому что уже начались пожары от поджогов. Пойманного на подобном преступлении, несовершеннолетнего солдатского сына Аристова, по высочайшему повелению, 29-го Мая 1726 г., казнили смертью (377). Заметим также, что любимую народную игру — бой на кулачках, Дивиер в это время думал сделать менее губительною для здоровья бойцов, заставляя просить разрешения от полиций-мейстерской канцелярии, с тем чтобы командировать от себя наблюдателя за порядком. С этою целью им испрошено высочайшее повеление 1-го Июля 1725 г. «о запрещении кулачных боев в Петербурге, без разрешения полициймейстерской канце-лярии» (указ №4939). Издание этого указа вынудило бойцов переменить обычное место своих потех — у морского рынка — на Ямскую Московскую слободу, считавшуюся вне города и стало быть, ненуждавшуюся в разрешении полициймейстера на кулачный бой. В Ямской, по воскресеньям, кулачные бои бывали еще и в царствование Екатерины II.
В это время, Верховный Тайный Совет решил Святейший Синод обратить совсем в подчиненное место, несоответствовавшее ни сколько идее открытого вселенного собора русской церкви, где обсуждались и решались иерархами дела непосредственно им подсудные. Указом 12-го Июля 1726 г. (№ 4910) повелено разделить Сенод на 2 Д-та, чтобы в 1-м заседали архиереи, а во 2-м шесть светских лиц, для наблюдения суда и расправы, поступления сборов и экономии. По указу же 13-го Июля 1726 г., велено было выдать, назначенное в 1725 году приказным жалованье за одну Январьскую треть 1726 г., и прекратить его затем; дозволив им, по прежнему, «кормиться от дел», т.е. жить на счет вымоганья у просителей, путая дела для своего прибытка и делая черное белым. Это постановление, на полвека слишком удерживающее искореняемый Петром I недуг приказного взяточничества, в Петербурге особенно должно было привести в уныние людей, имевших дело в присутственных местах, доставив удовольствие подьячим, за силою указа не боявшимся взыскания за взятки и всякого рода злоупотребления по московскому старинному образцу. По всей вероятности сделать это тогда вынудил верховных правителей недостаток в государственных финансах, и, не думая долго, решились они сократить расходы, по их мнению правильно; потому что взяточничество и при жалованье получавшемся приказными, — существовало. Но, громадная разница между невозможностью искоренить и дозволением практиковать взяточничество открыто и явно, по предоставленной привиллегии обирать просителей. В действиях Верховного Тайного Совета с этого времени нельзя не видеть, впрочем, заметного уклонения к старым порядкам воеводского управления. В.Т.С. даже попытался и вполне по старому возстановить воевод — указом 15-го Июля 1726 г. назначив «воевод во все города, для производства судных и розыскных дел»; предоставив только обиженным воеводским самоуправством и самосудом, — приносить жалобы на решения воевод в надворные суды. Это противоядие, как показала практика, нисколько не врачевало язвы пристрастных осуждений. Указ запрещавши производить из Штатс-конторы какие либо выдачи, деньгами или товарами, без высочайшего повеления (№ 4930), настолько же оказывался пальятивным средством удержать в пустом казначействе поступления государственных доходов, когда уменьшение подушного взноса и сложения недоимок довели казначейство до невозможности сводить концы с концами. И в это то время дан к исполнению высочайший указ об уплате 100000 приданых денег цесаревне Анне Петровне (3-го Августа 1726 г.). Члены Верховного Тайного Совета на следующий же день испросили имя иной указ о «запрещении исполнять по, объявляемым словесно и письменно, императорским указам, без подписи её Императорского Величества, или всего верховного тайного совета» (П. С. 3. Т. ТП, № 4945). Это постановление было направлено против князя Меншикова, удалившагося в Курляндию для своих честолюбивых целей, когда здесь без него противники приготовляли ему полное падение и потерю всякого веса; вооружив против него императрицу, через цесаревен. Но, изворотливый князь А.Д. Меныников, нашел себе защитника и поддержку, как сказали мы выше, — в герцоге Галштинском, нуждавшемся в деньгах и помирившем князя со своею августейшею тещей, с тем чтобы светлейший настоял о даче ему немедленно 100000 руб.
Члены верховного совета указом 4-го Августа только показали себя противниками князя, успевшего в скорейшем времени получить прежнюю силу свою у государыни так окруженной им, что она редко кому, теперь, и показывалась. В «юрналах» этого времени, мы находим странные указания о распределении занятий и отдохновения императрицы Екатерины I. Вставала она с постели в 5-ть часов пополудни и в ночные часы выезжала из дворца на прогулки; иногда заезжая в домы сановников в такое уже время когда все спали. Обедни в Троицком соборе, в праздники, когда заявлялось, что намерена быть у богослужения её императорское величество, за ожиданием августейшего прибытия, совершались чуть не перед вечернею, далеко после полудня; а вечерни отлагались и до 9-го часа вечера (378); князь Меншиков приезжал обыкновенно во дворец утром и часто удалялся домой перед утром (379). Влиянию его на монархиню в это время никак уже не могли помешать не только противники из среды приближенных заслуженных сановников, но и цесаревны, и герцог Голштинский, больше чем когда терпевший от высокомерия князя-временщика. Государыня большую часть года проводила в стенах летнего дворца — у Лебедянки, на угол к Неве. Выезды в параде, у ней были очень редки. В 1725 г. еще, 29-го Июля ездила Екатерина I осматривать начатый каменный бастион крепо-сти Петропавловской, «что против зимнего дому, на Неву». Августа же 7-го присутствовала её величество в Летнем доме — на месте Инженерного замка при освящении Придворной церкви, поставленной тогда едва ли на месте теперешяего выезда из Новой улицы с Фонтанки на Большую Садовую, мимо главных ворот в замок. Церковь эта освященная во имя Св. Екатерины, при Елизавете Петровне перенесена на Петербургскую сторону и, ныне, с прибавкою колокольни и большого купола, известна под именем Троицкого собора. Как это случилось, мы расскажем в своем месте. Затем 15-го Августа, приглашены были во дворец и удостоены торжественной аудиенции члены, учрежденной по мысли Петра I, С.-Петербургской Академии Наук, приехавшие в столицу летом 1725 г. (380).
Октября — 31-го, 1725 г. была императрица в Троицком соборе, у обедни — при рукоположении в воронежского епископа Льва (Юрлова), а 3, 4 и 5-го Ноября Петербург подвергся наводнениям. Самый большой подъем воды, был 5-го Ноября, но все оказывался на 1½ фута меньше наводнения 1721 г. В набат ударили около 9 час. веч., когда югозападный ветер. произвел быструю прибыль воды, залившей погреба домов и Адмиралтейский луг. По распоряжению Дивиера велено было складывать имущество на возы, немедля, и везти за караульню, наконец «прешпективой дороги» — к теперешнему Знаменскому мосту; тогда самому возвышенному пункту Петербургской почвенной плоскости.
Вообще осень этого года стояла теплая и морозы наступили только с 25-го Ноября, когда Нева встала обыденкою. Иллюминации были 24-го и 30-го Ноября; тогда произносил речь в Троицком Соборе, в высочайшем присутствии, новый архиерей Афанасий (Кандоиди). В последние восемь лет с возвращения Петра I из путешествия по Европе, в Петербурге всякий праздник преосвященными произносились в соборах, за богослужением, устные проповеди, и живое красноречие находило уже ценителей в среде современников.
Как явление времени следует заметить обилие подметных писем, позорящих правительственных лиц, в правление Екатерины I — вызвавшее не только строгие указы, но и воззвания от Верховного Тайного Совета (24-го Февраля и 21-го Апр. 1726 г.) с опубликованием сочинения Феофана Прокоповича «Правда воли монаршей», при объявлении награды 2000 р., тому кто даст указание об авторе, или авторах писем. Наградные деньги как заявлялось в обращении «к простосердечному читателю» — положены в фонарях: 1000 р. близ церкви Троицы и 1000 руб., близ церкви Исаакия; где разумеется находился и караул, чтобы видеть, кто придет поверять сказанное о деньгах, в ночное время. Эта удочка не привела ни к чему и боязнь возможности выполнения угроз, высказываемых в подметных письмах, была поводом учреждения отряда телохранителей её величества — компании кавалергардов в составе 73-х человек (Апреля 30-го 1726 г.). Так как все заявления, — заставлявшие правительство, с князем Меньшиковом во главе, принимать меры для безопасности особы её величества, — происходили от партии противников Светлейшего, захватившего в одни руки власть, и в числе врагов был граф П.А. Толстой, то у него отнято управление Тайною канцеляриею, переданною в ведение князя Ивана Федоровича Ромодановского, сына и приемника князя-кесаря (1-го Июня 1726 г.). И это обстоятельство по всей вероятности было для Толстого с парией, к которой примкнул и Дивиер, поводом ускорения своих мер к неудавшемуся, вследствие . заступничества герцога Голштинского, низвержению Меншикова. Тот же, с своей стороны, ожидая что противники его пустят в ход, чего доброго, фанатиков-староверов с возмутительными воззваньями к народу, — по военной Коллегии, им управляемой публиковал подтверждение указа Петра I 1724 г. «о бритье бороды (в Петербурге) и хождении в немецком платье, людям отставным и не служащимъ», из среды которых только и могли явиться подходящие орудия для планов его противников.
Эта скрытая борьба, двух противоположных партий в средоточии власти, Верховном Тайном Совете, при слабости женской руки держащей скипетр, выказывается во все царствование Екатерины I, подготовившее при Петре II полную олигархию. Меншиков всегда изворотливый и понимавший на что вернее бить, чтобы удержать в руках своих власть, — зная верно прибавление день ото дня сил противников, присоединением к ним всех видевших в лице сына царевича Алексея Петровича единственного наследника русского престола, — с начала 1727 года задумал прежде всех прибрать его в свои руки, и заставил Екатерину I объявить его своим наследником. И это ему удалось легко. Казалось честолюбцу, что судьба выполняла этим его план к удержанию власти, а на самом деле, приготовлялось его падение; — если не называть для такого человека гибелью — опалу и ссылку, в перенесении которых, по словам знавших последние дни любимца Петра I, бывший Герценскинд проявил высокочеловеческое чувство смирения пред Богом (381).
До падения Меншикова, при воцаренном его влиянием Петре II, да при Екатерине I, — период высшей власти временщика простирался не меньше 10 месяцев, несомненно сокративших дни вдовы Петра I всевозможными излишествами; невидными и незнаемыми, разумеется, вне её интимного кружка. В этом же кружке, родных и ближайших прибдиженных её В-ва, царствовала невообразимая рознь стремлений, где одно и тоже лицо, смотря по отношениям своим, за что прежде стояло, тому решению потом противилось. Сделанный председателем Верховного Тайного Совета, зять государыни, герцог Голштинский естественно поддерживал иностранцев и их значение в России. По этому, привлечете Екатерины I для открытия Академии Наук торжественным собранием её — было дело герцога. Сама государыня, в противоположность Великому супругу, не любила и не могла любить ученых, речи которых и самые панигирики, были непонятны её величеству (382). Русская партия, которую ласкали в 1725 году, в лице директора типографии Авраамова, награжденного рангом — не имела сперва другой программы кроме удержания своей теперешней роли. Духовенство и любители старых порядков принадлежали к этой категории, которую сперва поддерживал Меньшиков, а потом уклонился; чуя в ней злейших врагов своих. Он затем задумал совсем уничтожить коноводов её, пересоздав самые стремления партии на свой лад, — поддерживая права Петра II на престол. Представляясь для непосвященных в тайны, вне невидной упорной дворцовой борьбы, Меньшиков отдалил прежних воспитателей будущего преемника Екатерины I, дав ход и силу немцу Остерману; сделанному главн. воспитателем великого князя и получившему в виде награды заранее, почтовую часть с её доходами (383). За это, показываясь сперва преданным светлейшему, Остерман действовал только в свою пользу и к выгоде немцев. Удалось ли бы Меншикову, воспользовавшись временною услугою этого лица, поступить с ним так, как с предшествующими воспитателями, вопрос остался не решеным за быстротою решения судьбы, внезапно прекратившей, собственно только начатое, царствование Екатерины I, призвав её в иной мир 6-го Мая 1727 года, в возрасте 42-х лет с месяцем; — в следствие водяного нарыва в легком, после горячки, как гласил приговор врачей, производивших вскрытие тела монархини.
Болезнь её величества продолжалась с небольшим три недели, а причину болезни современные пересказывания сплетней относили к источнику даже неблаговидному (384); предстоявшая навигация 1727 г., сулила едвали не морскую борьбу с Швециею и Даниею при содействии английского флота, — благодаря угрозам пущенным императрицею по делу зятя: отнять Шлезвиг у Даши. Занимался приготовлениями к встрече противников, деятельно князь Меньшиков, с произведением в адмиралы соединив в лице своем командование морскими и сухопутными силами. Это знали враги его в Верховном Тайном Совете, против которых он сам тоже не мог и не хотел оставаться без защиты. В этих видах, опираясь на усиление подметных писем распускавших нелепые толки, князь заставил издать указ «о наказании за непристойные и противные разговоры против императорского величества».

 

Вернуться к оглавлению

 

Метки: Анна Иоанновна, Екатерина I, Елизавета Петровна, Пётр III, эпоха Романовых, река, остров, дом, линия, крепость, Петербург, город, История Петербурга, Пётр Первый, мост, канал, Васильевский остров, Петров, улица, Нева река, Петропавловская крепость, Фонтанка, набережная, проспект, Пётр II, СПб, Адмиралтейство, Меншиков, пристань, Иоанн Антонович



Telegram-канал Багира Гуру


Исторический сайт Багира Гуру; 2010 —