Алина Алонсо: Дом воспоминаний


Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

Друзья до сих пор называют меня Алиной Алонсо. Хотя по паспорту я сейчас Тулякова, как и бабушка с дедушкой, которые меня воспитали. А «испанкой» Алонсо я стала в молодости, во время первого замужества. Однако для тех, с кем я дружила в те годы, кто бывал в моей квартире на Большой Монетной улице, я так и осталась с этой экзотической фамилией. Это рок-музыканты, поэты, художники, известные и не очень.

Фото: Алина Алонсо — интересные факты
…Свою квартиру на Большой Монетной улице я помню, сколько помню себя. Дореволюционный дом начала XIX века, на мансарде в нашей парадной два года жил Александр Блок. Мои бабушка с дедушкой — Николай Иванович и Клара Моисеевна Туляковы, переехали сюда после войны.
Вернее, бабушка с мамой были в эвакуации, а дедушка воевал на Ленинградском фронте, на Дороге жизни. Среди его наград — медаль «За оборону Ленинграда». Прежняя комната семьи была разрушена, дедушка нашёл квартиру в соседнем доме. У меня до сих пор сохранился договор с ЖАКТом, в котором он обязуется на свои средства восстановить её, пострадавшую от артиллерийского обстрела. Снаряд попал в кухню, а в комнатах все сохранилось: и потолки, и паркет, и двери.
Перед поступлением на военную службу дедушка окончил Институт Гражданских инженеров. Много домов в Петербурге построены выпускниками именно этого вуза. Он сам придумал проект перепланировки нового жилья, восстановил полы, укрепил стены, а главное — установил ванную, которой в квартире не было. Как человек, не чуждый сибаритства, решил сделать себе кабинет с входом в ванную. Сейчас это не удивляет, но для того времени идея была смелой. Задумка, увы, воплотилась не до конца. Дверь-то прорубили, а «кабинет» заняла бабушкина сестра, оставшаяся после войны одна с тремя детьми.
Эта дверь много лет спустя спасла меня от подселения — из квартиры грозились сделать коммуналку, то есть отобрать пресловутый «кабинет», когда из него уехали родственники. Но помещение, смежное с ванной, оказалось непригодным для отдельного проживания. К слову, именно у этой двери в одном из эпизодов фильма «Взломщик» стоит Костя Кинчев. Режиссёр Валерий Огородников решил часть картины снимать у меня дома. Но об этом позднее.
Бабушка до революции закончила гимназию. Став женой военного, она не помышляла о работе — обслуживала семью. Готовила прекрасно. Ели мы в столовой — большой комнате с овальным столом, покрытым крахмальной скатертью. На кухню вёл длинный коридор, и бабуся говорила, что она не один десяток километров проходит за день.
Держали меня строго: спать вовремя, все телевизор смотрят, а меня закрывают. Но имелись и отголоски «барского» воспитания. До школы у меня была бонна — немка Матильда Георгиевна, мы разговаривали на языке её родины. Вдобавок я училась играть на пианино, ходила на балет и фигурное катание.
Моя мама Надежда была красивая и одарённая — играла на рояле, писала акварели. Она закончила юридический факультет в ЛГУ, потом поступила на журналистику. Мама собрала большую библиотеку: почти все подписные издания, альбомы по искусству, томики стихов. Мы ходили в Эрмитаж, филармонию, к Новому году смотрели балет «Щелкунчик» в Мариинском театре. Летом мама каталась с нашей детской компанией на велосипедах у залива. Помогала нам ставить домашние спектакли, на которые собирались зрители окрестных дач.
И всё рухнуло в одночасье, когда мне только исполнилось одиннадцать. В начале октября мы весело отмечали мой день рождения. Я получила чудные подарки: кукол, тигра, двух плюшевых собачек. Мы играли в жмурки, пятнашки и прыгали так, что маятник больших часов в столовой слетел и воткнулся в пол.
А через десять дней мамы не стало. Опухоль мозга, операция не могла бы помочь. После похорон бабушка с дедушкой официально меня удочерили, ведь к тому времени папа уже с нами не жил — родители развелись. После того, как мама умерла, бабушка словно погасла. Она лишь лежала на диване, читала и курила.
Мамина двоюродная сестра, которую все 90 лет её жизни звали Туся, помогала мне мыть длинные волосы в тазу. И по воскресеньям ходила со мной гулять. Мы часто шли в Дом книги — в Ленинграде только этот магазин из не продуктовых был открыт в выходной день.
Дедушка после смерти мамы сам вёл хозяйство. Он умел абсолютно всё — сварить суп, построить дом, перелицевать пальто, тачать ботинки. И, конечно, выращивать огород на даче. Я тоже многое умею, но до дедушки мне далеко.
После школы поступила в институт. В детстве мечтала быть библиотекарем, но без мамы было всё равно куда. Пошла в ЛИИЖТ (Ленинградский институт инженеров железнодорожного транспорта), поскольку у нас в семье уже были железнодорожники. Студенческая жизнь закружила: сессии как-то сдавались, появились новые друзья и новые интересы. Мы стали ходить на сейшны — концерты рок-групп в разных институтах или на танцы.
Западную музыку тогда практически не играли. К примеру, чтоб услышать на английском «Би джиз» в исполнении группы «Шестое чувство», мы ходили в актовый зал ликёро-водочного завода. Терпели фокстроты и «Танец конькобежцев» ради пары песен во втором отделении.
На одном из сейшнов я познакомилась с будущим мужем Женей Алонсо. Это было на «Аргонавтах». Высокий, красивый и фирменно одетый парень привлекал внимание. Несмотря на «железный занавес», Алонсо с родителями и сестрой путешествовал на машине по Европе, ездил к родственникам в Испанию. Его папа в 1936 году прибыл в СССР вместе с тысячами детей, спасённых от испанской гражданской войны. Отсюда и загадочная фамилия Алонсо.
Вскоре мы сыграли свадьбу. Мне было двадцать. В студенческие годы жили в нашей квартире все вместе. Хозяйство с Женей практически не вели. Утром завтракали в молочной закусочной по пути к станции метро «Горьковская», обедали в институте. Ужинали дома, но часто — в ресторане. На 10 рублей вдвоём можно было посидеть в любом заведении, даже на Невском.
Стипендия была 35 рублей — стоимость пластинки Боба Марли, которую однажды Женя купил. Он собирал диски. Алонсо музыкально меня образовывал: я полюбила «Роллинг стоунз» и «Дорз», охладела к «Битлз». В общем, жизнь была прекрасной и радужной. Но прямо перед дипломом случилась трагедия — умерли дедушка с бабушкой. Бабушка слегла от инсульта, её не стало через несколько дней. Узнав об этом, я помчалась в госпиталь к деду, которого накануне тоже увезли по «скорой». Живым я его не застала. Диагноз тот же, что и у бабушки. Такая у них была крепкая связь.
А когда бабушка с дедушкой ушли, наша с Женей семья стала разваливаться. Он был прекрасным мужем, поддержал меня в момент потери близких, я защитила диплом, Алонсо устроился на приличную работу, мы ни в чём не нуждались. Но… первая страсть прошла, и оказалось — у нас мало точек соприкосновения. Одно дело вместе покупать пластинки и бегать по концертам, а другое оставаться наедине каждый вечер.
Будущее мы видели с мужем по-разному. После окончания вуза я получила хорошее распределение в проектный институт. Но вскоре поняла, что инженером быть не хочу, что я — гуманитарий. Все бросила, устроилась стрелком ВВОХР в Эрмитаж и стала снова готовиться к поступлению: теперь уже на искусствоведческий факультет в Академию художеств. А с Алонсо мы спокойно расстались. Он собрал вещи, взял с собой нашего любимого колли и ушёл. Правда, официально мы долго ещё были супругами и отношения остались родственными — Женя ходил ко мне в гости. Мы до сих пор общаемся, и никаких обид между нами нет.
Когда отмечали официальный развод, Женя подарил мне смешную игрушечную обезьянку. Мы назвали её Гамбусино, в честь героя романа Густава Эмара. Игрушка стала моей любимой, и каждого нового гостя я с ним знакомила. Цой, Курёхин, Гребенщиков, Кинчев, Башлачёв, Шевчук, с серьёзными лицами пожимали Гамбусино лапу.
Но музыканты и художники появились в моей квартире не сразу. Сначала я была хиппи. Семидесятые — светлые годы расцвета хиппианства. Большими компаниями мы собирались, слушали музыку, иногда выпивали. Развлекались, шокируя окружающих. Пугать обывателя — милое дело. Приятель Гена-хиппи однажды надел на себя мой розовый халат и отправился босиком в гастроном за портвейном. Следом двигалась вся наша компания в ярких нарядах. Завидев эту демонстрацию во главе с длинноволосым парнем в халате, очередь в винно-водочный отдел молча расступилась. Мужики поняли: этого надо пропустить.
При бабушке я не могла уехать автостопом на Байкал или на Тихий океан, она бы сошла с ума. А когда осталась одна — пожалуйста. Познакомиться с кем-то было тогда делом пяти минут, и вот — я влилась в Систему. Ко мне приходили ночевать незнакомые ребята, ехавшие стопом. Нам было где остановиться в разных городах по всей стране. Встречая парня в Ангарске, я видела свой телефон в его записной книжке. С весны мы выходили на трассу. Обычно первая поездка — в Вильнюс, на ярмарку Святого Казимира. Потом в Крым, в Киев, по Золотому кольцу, в Сибирь, в Туву… Времена тогда были безопасные, водители подвозили бесплатно.
Десять лет я провела в путешествиях автостопом, а зимой были другие развлечения. В Доме архитектора режиссёр Эрик Горошевский ставил спектакли, в которых играли музыканты «Аквариума» с друзьями. Там я впервые встретилась с Владимиром Болучевским, он всех друзей ко мне привёл, и с Курёхиным познакомил, и с Андреем Макаревичем. Постепенно мы стали одной большой компанией.
Из Москвы «Машина времени» тогда приезжала на неофициальные концерты в Ленинград. С поезда Андрей Макаревич, Женя Маргулис, Серёжа Кавагое, притаскивали ко мне аппаратуру и инструменты. Вечером, если облавы не было, где-нибудь выступали. Милиция часто вмешивалась в программу рок-концертов, и всегда можно было ожидать, что увезут в отделение. Однажды всех повязали на концерте в день рождения Ринго Старра, и у ментов на столе под стеклом, рядом с разыскиваемыми преступниками, оказалась фотография ударника Битлз.
… На всё лето я по-прежнему уезжала в тусовку автостопом, квартиру сдавала, чтоб заплатить потом коммунальные за целый год. И снимали у меня её те же самые музыканты. Один год — Сева Гаккель, другой — Борис Гребенщиков. Забавно, что жена Гаккеля Люда потом ушла к Гребенщикову, и оба лета жила у меня. Сначала с одним, потом с другим мужем. Я уже подшучивала над Андреем (Дюшей) Романовым, что у него есть шанс продолжить обычай, но флейтист «Аквариума» этой участи избежал. Дюша жил рядом, мы тесно общались. Уходя в армию, он оставил мне пластинки Джона Денвера. Кто бы мог подумать, что через десять лет этот знаменитый американский музыкант приедет в Ленинград и после концерта мы с ним и его группой будем гулять белой ночью по городу!
Неофициальная культура в восьмидесятые расцвела: рок-концерты, квартирные выставки картин. Со многими художниками и литераторами я подружилась благодаря Курехину. Он тогда тесно общался с поэтом Аркадием Драгомощенко и его окружением. Компания мне понравилась: все были остроумными, живыми, с ними было интересно.
А познакомились мы с Курёхиным смешно. В тот день я шла в Академию художеств. По дороге встретили Володю Болучевского. Вдруг к нам подбежал симпатичный парень, с чёлочкой такой… Он тряс в руке лоскут цветной ткани.
— Купите, не пожалеете.
Мы рассмеялись, это и был Сергей: они тогда с Болучевским дружили, не разлей вода. Через пару недель мы уже сидели на ступеньках во время концерта Би Би Кинга как старые приятели, потом все вместе пошли ко мне в гости.
— Пианисту нужно беречь руки, — по дороге пошутил Курёхин, — и взял «напрокат» мою муфту.
Болучевский тогда часто у меня ночевал: он жил в Невской Дубровке, и мотаться из центра Ленинграда домой было неудобно. Серёжа обитал в районе проспекта Ветеранов, на окраине города — тоже не ближний свет. Была даже шутка: весна, тепло, у Сайгона стоит Курёхин с зимней шапкой под мышкой. Его спрашивают: «Что так?» — «Когда я вышел из дома была ещё зима». Шутка отражала действительность. Поэтому и он стал у меня оставаться.
Поначалу мы просто дружили. Но в какой-то момент Курёхин сообщил:
— Ты — единственная женщина, которая может дать мне счастье! У нас будет помолвка, а потом мы поженимся.
Мне было 27, Сергею — на два года меньше. Если честно, замуж я не рвалась, но использовать это как повод для праздника было вполне приемлемо. Помолвку отметили в «Сайгоне» — главном неформальном кафе того времени. И Курёхин окончательно перебрался ко мне.
Сергей считал, что оптимальный вариант для общения — один гость. Обычно это был Болучевский, иногда — джазовый музыкант Александр Пумпян. Втроём мы коротали вечера в беседах, часто «за рюмкой чая». Болучевский, вдохновлённый книгой Мюрже, мечтал написать про нас «Сцены из жизни богемы». Это ему частично удалось: когда он перешёл на детективы, то в повествование вплетал истории из нашей бытности.
Особым ритуалом тогда считался утренний выход к пивному ларьку. Не то, чтобы жизненно необходимо было опохмелиться — хотелось увлекательной экспедиции с неожиданностями, это достойное начало нового дня. Видеть в обыденности что-то интересное мы умели. И однажды мне устроили шикарный сюрприз. Володя Болучевский, Саша Мошарский и другие знакомые музыканты подрабатывали тогда в духовом оркестре и ходили на майские праздники с демонстрацией.
Первое мая, слышу — музыка. Вижу — оркестр под окном. Играют они «Разлука ты, разлука, чужая сторона». Прямо с демонстрации пришли, чтоб исполнить эту «серенаду». Потом поднялись ко мне, веселились, в итоге забыли большой барабан и трубу. Инструменты так и остались у меня, за ними никто почему-то не вернулся. На барабане потом лопнула кожа: однажды я его возила с собой в новогоднюю ночь, мы катались по Невскому на финских санях. А труба в целости и сохранности висит на стене в прихожей.
Сергей любил меня смешить. То канкан в халате станцует, то садится за пианино и поёт манерным голосом: «Вам возвращая ваш портрет». А мог начать играть «Харе Кришна» и незаметно перевести его на мотив «Мясоедовской улицы». Думаю, это шла подготовительная работа к «Поп-механике». Однажды, музицируя, вскочил: «А здесь вступает Лондонский оркестр!». Он уже тогда знал, что станет знаменитым.
Мы дали ему определение «парадоксальный умница» — Сергей умел говорить так, что создавалось впечатление, будто он много знает. На самом деле, у Курехина не было фундаментального образования, но он был начитан, доставал редкие книги и умел манипулировать информацией. Мог запутать в определениях и сбить с толку любого собеседника, даже хорошего специалиста по обсуждаемому в компании вопросу.
А Болучевский шутил, что Курёхин — «обычная евпаторийская шпана». Он был сыном военного, школьные годы прожил в Евпатории. Нравы там излишней интеллигентностью не отличались, Сергей ею тоже не страдал. Как-то на Васильевском острове на компанию, в которой был и Курёхин, напали хулиганы — так он без разговоров сразу врезал одному из обидчиков.
Удивительно, как в нём уживалась возвышенность, любовь к искусству, уличное хулиганство и совершенно земная хозяйственность. Сергей добровольно убирал мою большую квартиру. Так как жили мы бедно, Курёхин часто одевался в «Детском мире», он был невысоким, а вещи для школьников стоили намного дешевле. Помню, купил себе в детском отделе ДЛТ серо-голубой костюм и выглядел элегантно. Летние рубашки строчил, а мне однажды сшил сарафан для путешествий.
За неимением денег в то время часто покупали капусту, стоившую шесть копеек за килограмм. Шинковали её, тушили или жарили. Ели и угощали многочисленных гостей. Сергей называл это блюдо: «Пирожки с капустой без теста».
Курёхин и его друзья играли джаз, многие — в ансамбле знаменитого Давида Голощёкина. Мы постоянно слушали что-то. Я полюбила джазовый авангард. Сергей подарил моему Гамбусино друга — пушистого мамонтёнка. И мы назвали его Сан Ра, в честь американского джазмена.
У Курехина состоялся первый сольный вечер в Союзе композиторов. Он очень волновался. Сначала играл импровизацию, ошеломляя всех феноменальной мелкой техникой. Потом было обсуждение — особого одобрения у композиторов он не получил. Ведь свободное творчество со стороны официальных деятелей культуры встречало в лучшем случае непонимание.
Мы несколько раз ходили на спектакль «Сцены из Фауста» режиссёра Николая Беляка, который играли в Дубовом зале Дома архитектора. Это было здорово! Все тут же выучили текст наизусть. Иногда в автобусной давке, озадачивая попутчиков, вместо разговора обменивались пушкинскими стихами из того самого спектакля.
Но всё же мы расстались с Сергеем. Его непростой характер быстро проявился. Серёжа, нервничая, мог сорваться, накричать на любого. Однажды влетело и мне. Курёхин взял меня с собой на гастроли в Прибалтику. У него была графическая партитура, но высадившись в Риге, мы забыли её в вагоне. Курёхин бегал и ругался так, что у всех вяли уши. Рычал он и на меня. В итоге мы разыскали поезд, который уже уехал в депо, упросили открыть двери вагона, и тубус с партитурой нашёлся. Только тогда он немного отошёл. В общем, часто приходилось сглаживать «нервную» ситуацию и оставаться непробиваемо-спокойной. Это непростая задача.
Курёхин не был сдержан на язык. Мог поехидничать, зло пошутить. Задевал он и меня, хотя потом на коленях просил прощения. Мы ссорились. И в итоге уже не помню, из-за чего я тогда обиделась и ушла, вернее, уехала в Москву к Сережиному двоюродному брату Максиму Блоху и его французской жене Жаклин. В Москве легко забыть о ком угодно. Целыми днями я читала авторов, труднодоступных в то время: Набокова, Сашу Соколова, журнал «Аполлон-77». Мы ходили на выставки на Малой Грузинской.
Вернувшись, я уже остыла. Общаться мы с Сергеем не перестали — регулярно встречались на разных мероприятиях. Отношения приобрели характер постоянного обмена колкостями, что очень веселило окружающих. Это была словесная дуэль, и от удачного парирования у меня поднималось настроение. Спустя много лет на очередном джазовом концерте я подумала, что раз уж у нас обоих все устроилось, теперь есть дети и семьи, может, быть пора жить более мирно? Когда приглушили свет и началось выступление, подошла к нему и шепнула: «Может, помиримся?». Курёхин ответил в своём духе: «Нет, так импозантнее».
На концертах «Поп-механики» я обычно находилась за сценой, вместе со всей нашей компанией. И в какой-то момент заметила, что обстановка изменилась. Дошло до того, что Курёхин поругался с Болучевским, сделав ему резкий выговор, за то, что Вова выпил — это после стольких лет совместной жизни, работы и творчества! Выступления «Поп-механики» перестали быть дружеским карнавалом, потеряли элемент праздничности.
Но вокруг было ещё много интересного. Я стала членом Рок-клуба, который в восьмидесятые организовал КГБ. Хотя никакой деятельности не вела, кроме обязательного посещения всех фестивалей и концертов, меня называли «бабушка русского рока». Музыкантов у меня, по-прежнему, бывало много: квартира-то в центре, у «Ленфильма». Порой в комнате стояло 10-12 гитар. Ребятам было удобно оставлять здесь инструменты, чтоб не тащить их домой после репетиции. Кто-то занёс, кто-то забрал, встретились, поговорили об искусстве, попили чаю, а то и чего покрепче.
Однажды для друзей американцев я устроила музыкальный вечер. Они меня научили на американский манер без стола и стульев сидеть на полу. Так больше народу помещается, мебель двигать не надо. Гости в большой комнате расположились кругом, слушали Витю Цоя и Майка Науменко. Витя как раз только вышел из дурдома, где косил от армии, и написал «Транквилизатор». Песня всем очень понравилась. Правда, про дурдом американцы не знали.
Часто заходили Костя Кинчев и Слава Задерий — основатель группы «Алиса». Выступал Саша Башлачёв, его ко мне привела подруга Женя Каменецкая, на тот момент его официальная жена. Конечно, был и «Аквариум», и Жора Ордановский — лидер популярных тогда «Россиян».
Время мы проводили так: пили и пели. Но вино не было самоцелью. Скорей уж, средством для поддержания атмосферы раскованности. По очереди гитару брали все гости. Костя Кинчев, БГ, Цой, СашБаш, Юра Шевчук, Жора Ордановский… Иногда гости ссорились. Юра Шевчук задирал Серёжу Африку, Слава Бутусов злился на цинично-вызывающее поведение ленинградского философа и художника Владимира Сорокина. Однажды он готов был ударить Сорокина в лицо. Успокаивал Бутусова Шевчук: «Здесь так принято, это такая манера общения у них». Наверное, это от Сорокина Курёхин научился всех поддевать.
Мой 33-й день рождения праздновался особенно пышно. С утра пришёл Сорокин — подарил коллаж, потом заходил художник Олег Котельников — подарил мой портрет. Этот день совпал с концертом в Рок-клубе. Туда почему-то пришли Алла Пугачёва и Михаил Боярский. Приняли их, мягко говоря, прохладно. К примадонне за автографом никто не подходил, пиетета не выказывал. Понятно, что у посетителей рок-клуба — свои кумиры. Пугачёва с недоумением смотрела на огромный букет в моих руках, ей-то цветы не подарили. После концерта все привычно толпились на улице. Подъехала чёрная машина, вышли охранники певицы. Майк Науменко, проявив галантность, на прощание поцеловал Пугачёвой руку. Гости отчалили. А мы всей толпой вместе с Артемием Троицким, человек семьдесят, поехали ко мне.
Помню, в тот вечер я впервые принимала у себя знаменитого Свинью — Андрея Панова. Он был знаменем движения панков в СССР. И хотя сам говорил, что играет «анархический рок», группу «Автоматические Удовлетворители» все сравнивали с «Секс Пистолз». Несмотря на прозвище, Андрей не был грязным или толстым, а стройным, умным и интеллигентным.
— Что у тебя есть спиртосодержащего? — непринуждённо начал он светскую беседу.
— Не знаю, посмотри что-нибудь в ванной.
В ванной на полочке стоял «Кармазин» — лосьон для волос. Андрей изящно взял флакон двумя пальцами за горлышко и выпил. Но лосьона оказалось мало. По-моему, догнался он одеколоном. Однако вёл себя культурно, ни с кем не скандалил. У меня вообще все держались прилично, даже когда споры накалялись. В тот вечер Саша Аксёнов, он же Рикошет, поссорился с Африкой — Серёжей Бугаевым. Завязалась драка.
Мой лучший друг, художник Сергей Монтелли, их отчитал: «У Алины всё-таки день рождения. Идите выяснять отношения в другое место». Не моргнув глазом, Рикошет манерно поцеловал мне руку, поклонился и отправился на лестничную площадку. За ним вышел Африка, и они продолжили махать кулаками.
А ещё гости неизменно помогали по хозяйству, — в одиночку было бы не справиться. Ребята резали салаты, накрывали стол, мыли посуду. Однажды мы устроили на даче субботник, нужно было расчистить участок. У меня сохранилась фотография, где Шевчук, как Ленин, несёт большое бревно.
Порой «звёздные» друзья возмущались, что приходится работать. Помню, Петя Самойлов из «Алисы» резал яблоки для компота. Мы варили его для вечернего поэтического чтения. Он ворчал, что, мол, известным на весь Союз музыкантам приходится готовить для поэтов. Свин не ворчал на эту тему никогда.
… Про него рассказывали разные истории. Например, что однажды Панова ловила милиция за то, что он нагадил в биде в номере гостиницы «Россия». Или что после свадьбы помочился на подушку тёщи. Но я не видела его разнузданным и агрессивным. На самом деле он был хорошо воспитанным парнем, из балетной семьи. Я знаю, что когда Панов начал репетировать с группой у себя дома, то прежде обошёл всех соседей и спросил, до которого часа они не спят.
На публике Свин был совсем другой, эпатировал. А ко мне относился нежно, уважительно. И звал иногда «Алия», объединяя моё имя с «Лией», именем своей мамы — балерины Михайловского театра, хореографа и заслуженного тренера по фигурному катанию — Лии Петровны Пановой.
Лия Петровна меня очень полюбила. Когда мы с ней уже остались без Андрея, она удивлялась, что у нас не случился роман, ведь Свин славился в тусовке как любовник. А мы просто дружили. Более того, когда однажды он пьяный остался у меня ночевать, то смущённо сказал: «Родное сердце, уйди в другую комнату, а то я за себя не ручаюсь».
Как и многие яркие люди, его не стало рано, в 38 лет. Андрея увезли в больницу с перитонитом, но операция не помогла. Мы до сих пор общаемся с мамой Свина и вместе ездим на кладбище — навестить его. Лия Петровна, хотя ей уже за восемьдесят, в прекрасной форме. Вспоминаем трогательные и смешные моменты, связанные с моим другом, которого многие музыканты и меломаны, знали только с одной стороны. Недавно я снова заглянула к Свину. На могиле стояли два пива — светлое и тёмное. Такие у нас панки — чтут память.
К слову, режиссёр Валерий Огородников боялся брать Свинью на съёмки «Взломщика». Думал, что тот учинит дебош. Пришлось уговаривать: «Под мою ответственность!». Огородников сдался, Андрей вёл себя примерно, в итоге остался в фильме и упомянут в титрах.
А идею снимать одну из сцен у меня дома подкинул автору Костя Кинчев.
— Где вы чаще всего бываете поблизости? — спросил у него режиссёр.
— У Алины, — честно ответил тот.
И Валерий пришёл ко мне в гости. Квартира ему понравилась. Но я с опаской отнеслась к предложению киношников.
— Здесь всегда натёрт паркет, — объясняю, — вы хорошо за собой уберёте?!
Для меня всегда было важно состояние паркета: натертый воском, чтоб мебель отражалась. В бытность бабушки и дедушки к нам регулярно приходил полотер. После их смерти я тоже поддерживала порядок — натирала полы сама. И многочисленные гости — независимо от известности и статуса— убирали квартиру после очередного музыкального вечера.
Огородников мне клятвенно обещал, что паркет не пострадает. Приехала съёмочная группа, работали они у меня почти неделю. Закрыли чёрной бумагой все окна, отчего мы оказались будто в безвременьи. Не понимали, утро, день или вечер. На улице сияло солнце, а у меня в квартире все время была ночь. Мы жили в своём, нереальном мире. А так как несколько музыкантов оставались ещё и ночевать, то казалось, что вся неделя — одна бесконечная ночь.
В какой-то момент загримировали и меня. Правда, в кадр попала лишь мельком. Меня же красиво накрасили, припудрили, завили волосы. Помню, сидим за столом, говорим, все это снимает камера. А на столе совсем пусто, есть в доме нечего. Я смогла лишь нарезать батон, чтобы как-то улучшить ситуацию. Так и осталась в этой сцене голая скатерть и тарелка с батоном посередине.
Главного панка играл не Свин, а актёр Петя Семак. И Андрей не понимал, зачем тот после съёмок смывает «боевой раскрас» и переодевается. Ведь это же так круто — выйти в таком виде на улицу. Петя, конечно, никогда так не делал.
Костя Кинчев во время работы был не в своей тарелке. В одной из сцен он стоит в моем халате в пресловутом дверном проёме из ванной, это ему понравилось, а половина сценария — нет. После премьеры «Взломщика» он заявил, что не будет больше сниматься в кино.
Мой дом помнит многих гостей. Жил у меня однажды и Юра Шевчук. Сначала снимал квартиру — я уехала с сыном на дачу. Именно в тот год у него начались первые концерты в СКК. И вот, мне с младенцем домой возвращаться надо, а он никуда переехать не может — концерты в разгаре. Так что какое-то время мы делили кров с Юрой и его красивой и обаятельной женой Элей. И мама Шевчука приезжала, Фания Акрамовна. Готовила потрясающие котлеты. Очень хвалила меня за хозяйственность, когда увидела, как деловито я строчу наперники для подушек.
Юра никогда не был говоруном и ещё реже рассказывал о себе. Но в какой-то вечер его «прорвало» — часа три он говорил о своём детстве в Уфе. Про реальности этого далёкого от меня мира. Драки район на район, шпану с кастетами, «правила» дворового общения. А ещё много рассказывал про своего брата Володю, которого очень любит.
После отъезда Юры я получила бонус. Убирая квартиру, обнаружила большое количество пустых бутылок. Погрузила их в детскую коляску и повезла в пункт приёма стеклотары сдавать. Пришлось сделать две ходки, в коляску все бутылки сразу не поместились. Я выручила приличную сумму денег и купила набор нержавеющих кастрюлек. Но, если серьёзно, Юра всегда был щедрым человеком. К примеру, когда у меня испортился проигрыватель, он приехал и привёз новую импортную «вертушку».
Впрочем, большинство из музыкантов не страдали скупостью и рационализмом. Помню, приезжает с гастролей Боря Гребенщиков и спрашивает: «У тебя есть друзья в Саратове?». Я прикинула, кто б это мог быть из наших хиппи. Вычислила: наверное, Коля Таллинский, которого я лет десять уже не видела. «Есть, — говорю, — а что?». «Да вот один прорвался за сцену, сослался на тебя, попросил денег в долг. Я дал». Мне стало неловко. «Хочешь, я отдам долг за него». Боря махнул рукой: «Не надо. Он тебе привет передавал. Вот, передаю, поэтому и вспомнил…».
Со многими из тех моих гостей я дружу до сих пор. С Севой Гаккелем из «Аквариума». Сева стал крёстным отцом моего сына Сергия. Он много раз бывал у нас на даче со своей маленькой дочкой Катей. Отношения до сих пор по-настоящему родственные. А кого-то из тех, кто приходил ко мне, сейчас уже нет в живых. Из «Аквариума» нет ни Дюши, ни Фана — Миши Файнштейна. Я уже рассказала о смерти Свина, но ведь и Саша Башлачёв ушёл практически на моих глазах.
Саша был бесконечно талантлив и скромен. С солнечной улыбкой и лучистыми синими глазами. Мой муж Владимир Шинкарёв сказал, что наше поколение не может считаться потерянным уже потому, что среди нас был Башлачёв. Я с ним согласна. Саша — явление в русской поэзии. Правда, тогда я об этом не задумывалась. Мы просто общались. Поначалу меня удивлял его золотой зуб. Казалось, как-то не по-рокерски. Но я быстро перестала замечать эту мелочь. Когда он пел, то невероятный поток образов и смыслов захватывал полностью.
Я слышала разные версии о самоубийстве Саши и его депрессивных периодах, но таким я его не видела. Он всегда был в хорошем настроении. Помню, оставила в двери записку: «Я гуляю» и отправилась к друзьям. Возвращаюсь, а на обратной стороне Сашка написал: «Я тоже» и нарисовал смешную рожицу. Значит, заходил.
Если оставался ночевать, спал на диване в большой комнате. Когда я вставала, обнаруживала аккуратно сложенное бельё и захлопнутую дверь. Он старался тихо уходить, чтоб меня не беспокоить. Когда у меня родился ребёнок, все друзья по очереди приходили вечером его купать. И Башлачёв пришёл вместе со своей новой девушкой Настей, шоколадку принёс.
Последний раз я видела Сашу второпях, встретила на улице. Вот тогда он показался мне немного растерянным, но не более. Чтобы СашБаш не хотел жить, не могла бы и предположить. А через несколько дней до меня дошла страшная весть, что друг выпал из окна.
Накануне похорон у меня ночевали его невеста Настя и бывшая жена Женя Каменецкая. Было не заснуть, мы разговаривали. Женя рассказывала, как утром милиционер обходил квартиры и спрашивал у всех: «Это не из вашего окна выпал мальчик?». И почему-то вместо того, чтоб плакать, мы всё время смеялись. Это была истерика. Наутро подруги поехали в морг, а я осталась дома с температурившим сыном.
История появления сына Сергия на свет заслуживает отдельного рассказа. Ведь он, по большому счету, самый счастливый поворот моей жизни. После тридцати трёх я поняла, что хочу стать мамой. К замужеству по-прежнему относилась скептически и решила, что если кто потом полюбит, то и с ребёнком возьмёт. Пошла к своему гинекологу, проконсультировалась, та поддержала меня. Я положилась на судьбу, и судьба оказалась ко мне благосклонной.
… В тот Новый год у Казанского собора построили ледяную крепость. Ночью её облепила толпа. Я растеряла всех, с кем пришла с Петроградской стороны. И в довершение всего получила удар ледышкой по голове. В метро врач перевязал голову, я пошла в гости к жившему поблизости Гребенщикову. Только утром меня отвезли домой.
Первого января 1987 года я лежала на диване под ёлкой с повязкой на голове. Так было интереснее принимать гостей. В тот год к моему обычному кругу добавились режиссёр Борис Юхананов и актёры его первой в СССР независимой театральной группы «Театр-театр».
Борису у меня понравилось, и они решили всем театром съехать от актёра Никиты Михайловского, где, хоть и хорошо, но всё-таки есть маленький ребёнок — Соне, дочке Никиты и его первой жены Насти, было тогда полгода. Юхананов поселился у меня до февраля и привёл с собой Михайловского.
В первый вечер тот всех удивил, начав бегать по квартире с криком: «Где балкон? Почему его нет?!». Оказалось, Никита обо мне много слышал, давно хотел познакомиться, и даже написал про меня небольшую повесть, так привлекло его необычное имя Алина Алонсо. И все в моем доме было, как он представил себе и описал. За исключением балкона.
Никита стал заходить в гости, его дом оказался совсем рядом. У меня в квартире бурлила творческая жизнь. На обеденном столе писали пьесы и выпускали журнал. Стол пришлось раздвинуть до максимума — горы текстов на нём не умещались. Все было диковинно: собравшись сварить себе яйцо, Юхананов с Михайловским устраивали на кухне Игру в ХО — ход, сентенция, крестик и нолик на скорлупе.
Я узнала, что Никита очень известен — он уже сыграл Ромку в фильме «Вам и не снилось». Картину я тогда не видела. Говорили, что этот парень — большой талант. Но понравился он мне совсем по другой причине. Наши судьбы похожи. Также, как и я, он рано остался один в большой квартире, где постоянно толпились друзья. Наверное, поэтому мы и сблизились. Никита попросил меня помочь. Под диктовку я печатала его воспоминания о маме.
…Та зима была на редкость холодной. Борис ходил по квартире в бабушкиной шубе. Мы пытались заклеивать окна, но пальцы в клейстере примерзали к шпингалетам. А с Никитой было всегда тепло. Однажды, когда гости разошлись и квартира опустела, он остался. Мы сидели рядом и долго разговаривали, вспоминая ушедших близких. В комнате уютно мигала огоньками ёлка, и мне вдруг стало хорошо и легко, как в детстве. Наверное, тогда и завязался наш роман.
Мы не могли наговориться, уснула я лишь в девять утра. Проснувшись, обнаружила, что у меня сломался телефон. Никита его починил, а потом сварил кашу и удалился. На следующий день он опять зашёл, принёс мне геркулес и побежал в магазин за молоком и яблоками. Вечером Никита сел в кресло читал что-то своё. Он трогательно за мной ухаживал. Так продолжалось все праздники.
Мы всей компанией ходили на концерты и спектакли. По вечерам сидели у меня. Особенно хорошо мне запомнилось театральное действо, в котором Никита принял участие. Тот спектакль Юхананова проходил в заброшенном особняке на Песочной набережной. Зрители двигались вслед за актёрами, вместо смены декораций — переход в другое помещение. Мы жались друг к другу между разрушенных душевых кабинок, потом поднялись по старой лестнице. И вдруг в окно на фоне неба увидели стоящего на крыше Никиту, который декламировал Бродского. На словах «Как будто жизнь качнётся вправо, качнувшись влево» он начал размахивать веткой огромного дерева, растущего у особняка. Казалось, что он тоже улетит вместе с ней. Сердце у меня кольнуло от нехорошего предчувствия.
В канун Рождества мы с друзьями пошли в храм, а Никита домой. Он обещал скоро быть. Когда мы вернулись из церкви, я увидела у подъезда незнакомую машину. С Михайловским столкнулась у своих дверей, он убегая, поцеловал меня в щёку и шепнул: «Я уезжаю». Стало быть — машина ждала его. Юхананов объяснил, что Михайловский с женой отправились на несколько дней в Таллин.
Мы с друзьями отметили Рождество, все разошлись, я отправилась спать и нашла на подушке записку: «Алонсо. Я здесь. Михайловский». Так закончился наш мимолетный роман, скорее — новелла.
Никита вернулся в Петербург и продолжал заходить по-дружески, в толпе остальных гостей. Ни я, ни он тогда ещё не знали, что осенью родится мой сын Сергий.
Впрочем, Никита об этом не узнал никогда. Ожидая появления ребёнка, я покрестилась в храме на Серафимовском кладбище. Там похоронены мои родные. Удивительное совпадение, крестил меня отец Николай. А ведь этим именем звали моего папу и моего деда.
Из роддома меня встречали восемь человек. Подруги, друзья. Снова начался постоянный поток гостей. Всем было интересно посмотреть на ребёнка. Но узнать, от кого он, не удавалось. Я хранила имя отца в тайне. Мне нравилось, что сын принадлежит только мне, что я ни с кем не должна его делить и согласовывать воспитание.
Удивительно, но появление малыша не усложнило жизнь. Ребёнок был спокойным, засыпал рано и весь вечер я проводила с гостями.
Называть мальчика пришлось Сергием, потому, что среди моих лучших друзей трое носили это имя, и вдобавок Серёжей был мой любимый троюродный брат.
О том, что Никита заболел лейкемией, я узнала из газет. Последний раз он появился у меня вместе с приятельницей Машей Авербах. Рассказывал, как мало у него сил, как он быстро устаёт, что я не представляю, какой стала его жизнь теперь. Почаевничав, мы вышли из парадной.
Пока Маша завернула в соседний книжный магазин, Никита с Сергием далеко ушли. Я замешкалась и догоняла их. Они шагали по нашей улице вдвоём — Никита в длинном широком пальто за руку с сыном, который был чуть выше его колена. На углу Кировского проспекта мы расстались, ребята отправились по домам, а я с Сергием ещё погуляла. Вскоре Никиты не стало.
Сергий рос лучезарным мальчиком — с ним было легко путешествовать. Когда уже в перестройку я читала лекции в датских школах и колледжах, проблем, с кем оставить сына, не возникало. Не зная языка, он ухитрялся общаться с людьми. Во время лекций спокойно играл с кем-нибудь в учительской. А однажды, пока я давала интервью на ВВС у Севы Новгородцева, перезнакомился с командой русской службы канала и получил машинку в подарок.
Пятилетие сына мы праздновали в Копенгагене, в Христиании. Наконец-то я добралась до «своих» — это же страна хиппи! В маленьком домике я пила чай у юноши с длинными волнистыми волосами. На столе лежали русские конфеты, ведь раньше у него была жена из Москвы. Ребёнок гулял неизвестно где, но я не волновалась: в этом городе нет машин, и все люди добрые. Понимаю, что в реальности с Христианией все не так просто, но очень хотелось верить в сказку.
Мы часто бывали в Дании — на родине знаменитого «Лего». Ездили в Леголэнд — город, где из этого конструктора сделаны даже памятники архитектуры. Возможно, путешествие сыграло роль в выборе профессии — Сергий стал архитектором. Так что Академия художеств альма-матер для нас обоих.
В детстве сын иногда спрашивал, кто его папа. Я отмалчивалась, а когда в шестнадцать лет сказала правду, ему это было уже не интересно: «Мам, я Туляков», — ответил Сергий на мою историю. Но я позвонила в Москву отцу Никиты Михайловского и сказала, что у него есть внук.
Александр Николаевич приехал к нам вместе с внучкой Соней. Увидев моего сына, ошеломленно сказал: «Ну ты даёшь…». Настолько он был похож на Никиту. Сергий быстро подружился со своим дедом и сестрой.
А я со временем всё-таки нашла своё женское счастье. Больше двадцати лет живу с Владимиром Шинкаревым, художником и писателем, знаменитым «митьком». В момент нашего знакомства «митьки» не были моими кумирами, я больше дружила с «Новыми художниками». И вот, в 1986 году мы с Олегом Котельниковым забрели на митьковскую квартирную выставку. Олег представил меня так: «Алина — видный искусствовед. Быстро дарите ей картины, она про вас статью напишет». Ребята картин не пожалели, Володя Шинкарёв вручил мне мрачный пейзаж.
Ничего писать, на самом деле, я не собиралась. А наивный Шинкарёв звонил и осведомлялся — как продвигается статья. Потом он признался, что я ему сразу понравилась, процитировал фразу Довлатова: «Я таких красивых даже в метро не видел». Но до 1991 года он был женат, а я ездила с ребёнком по заграницам. Так что виделись мы редко.
Я продолжала работать внештатным корреспондентом, вела художественную хронику в газете «Смена». В конце 1993 года мне поручили сделать материал про выставку к десятилетию «Митьков» в Русском музее. Вернее, отмечали появление на свет книги, в которой Шинкарёв придумал движение митьков.
Выставку я посетила. И, решив на сей раз подойти к делу серьёзно, советовалась с Шинкаревым, как лучше написать статью. Он пригласил меня в мастерскую. Мне очень понравилась царящая там чистота. Художники разные бывают, а Владимир оказался аккуратным эстетом-интеллектуалом. В общем, почти идеалом. Вскоре мы стали встречаться.
Нашим первым «официальным» выходом в свет была новогодняя ночь 1994 года, когда Курёхин устраивал праздник в Манеже. В огромном выставочном зале собралось множество людей. Действо было сумбурным. На сцене выступали, потом гремела музыка, начались танцы. На праздник как-то проникли посторонние, которые стали грубо приставать к утончённым художественным барышням. Увы, альянса богемы с «новыми русскими» не получилось.
… Поначалу в нашей совместной жизни были сложности. Привыкнув «припахивать» по хозяйству всех окружающих, я хотела распоряжаться временем и силами Владимира. Это вроде бы удалось: мы с воодушевлением поклеили обои на Большой Монетной. На этом дело застопорилось. Несколько дней вдали от мастерской делали Володю раздражительным и тревожным. Так что предложение заняться домашними делами нередко пресекалось ответом: «Гвозди микроскопом не забивают».
Со временем мы нашли консенсус. Но на самом деле Шинкарёв может всё: ведь художники умеют натянуть холст, сделать рамку, развесить работы. Так что когда он сам создаёт что-нибудь вроде полочки или теннисного стола, принимает поздравления и скромно говорит: «Вы имеете дело с Владимиром Шинкаревым!».
Он по второму образованию геолог, много лет провёл в экспедициях, копал шурфы — так что перекопать мой огородик на даче для него не составляет труда. Но в целом вести дом продолжаю я, как и делала это всю жизнь.
Первые годы мы жили бедно — Владимир оставил квартиру бывшей жене с дочкой и одалживал деньги, чтобы купить хоть что-то себе. Потом материальное положение выправилось, стало легче. Сергий учился в школе, Шинкарёв все дни проводил в мастерской. Пересекаясь на короткое время вечером, они вдвоём любили порассуждать. Сын рос умным, но своенравным и самостоятельным.
Когда Сергий стал старшеклассником, я почувствовала, что период «счастливого материнства» закончился. Появилось свободное время. Чем его заполнить, долго не думала. Наступил момент воплощения мечты детства — я начала заниматься фехтованием. Ведь ещё в пятом классе я прочла «Три мушкетёра», и хотела взять шпагу в руки всю жизнь. Конечно, когда-то я водила сына в фехтовальную секцию при Дворце пионеров. Но спортсменом он не стал, фехтование разлюбил.
На самом деле спорт имеет мало общего с настоящим фехтованием — это электрифицированная игра на счёт. А мне хотелось, как в прошлые века, внимательно изучать приёмы для настоящей дуэльной шпаге, уметь держать в руках рапиру. И тогда родилась идея Санкт-Петербургского Фехтовального Клуба, объединяющего всех близких по духу людей.
В игру включились многие старые друзья и появились новые. Мы организовали уникальный праздник День Фехтовальщика. Уже четырнадцать лет в центре Петербурга, в парке, собираются все, кто любит холодное оружие и умеет или хочет научиться им владеть. Музыканты времён рок-клуба помогают со звуковой аппаратурой для действа. На сцене идёт спектакль — показательные выступления фехтовальных студий и клубов старинных танцев. Это удивительное зрелище, от него трудно оторвать взгляд. И сверкают на солнце шпаги, как в старые добрые времена.
В новом увлечении я на полную мощность использовала творческий потенциал семьи. Шинкарёв начал писать картины на фехтовальную тему, чтобы поддержать мою художественную выставку «Фехтование в искусстве». В каждом произведении на этом вернисаже должно быть холодное оружие. С 2009 года я провожу такое биеннале, и все друзья-художники с радостью в нём участвуют.
Сергий, знаток компьютера, делает дизайн для клуба и всех наших мероприятий, иногда работают вместе с Владимиром. Ещё сын познакомил меня с Валерией Мироновой, которая стала нашим модельером и художником по костюмам. На каждый праздник она шьёт мне новое красивое платье (те, кто помнит скудость советских времён, оценят это женское счастье).
Я придумала ещё одно летнее мероприятие «Фехтование на пленэре». Приглашаем за город человек двадцать друзей. Сначала опытный инструктор даёт урок фехтования. Затем проходят вольные поединки. Незабываемо выглядел Шинкарёв не с мольбертом, а со шпагой. Он проявил такой азарт и темперамент, что опытная соперница проиграла от удивления.
Мы с мужем любим путешествовать вместе. Когда Шинкарёва наградили премией Бродского, он три месяца провёл в Риме, в Американской академии у него была своя мастерская. Я тоже прилетала, но только на месяц — общественная работа надолго не отпускает. Правда, порой мои фехтовальные дела счастливо совпадают с его художественными планами. Например, в прошлом году бывшие «митьки» делали выставку в Берлине. А через пару дней в Гамбурге мне надо было присутствовать на генеральной ассамблее Международной Федерации Исторической европейский боевых искусств — IFHEMA, так что мы отправились в Европу вместе.
… У меня, как всегда, мало свободного времени. Деятельность клуба расширяется, недавно появилась школа «Плащ и шпага», в которой ребят обучают тому же, чему много лет назад преподаватели фехтования учили в Пушкинском лицее. Шинкарёв тоже, по-прежнему, много работает. Как говорится, ни дня вдали от холста. Сергий находится в недоступных моему пониманию дебрях компьютерного проектирования.
Иногда меня спрашивают, скучаю ли я по временам своей бурной рок-молодости. Да, для меня они были счастливыми, но нет, не скучаю — сейчас жизнь тоже яркая и насыщенная. У меня есть новый крепкий якорь: шпага XVII века, которую подарил мне любимый муж Шинкарёв. А воспоминания о прошлом и друзьях всё равно никуда не денутся.
В шестнадцать лет мама сделала мне на день рождения подарок. Подошла перед сном и сообщила: «Твой отец — Никита Михайловский». Новость я воспринял на удивление спокойно. Хотя если честно, такого поворота не ожидал. Но уснул крепко, меня не мучили грустные мысли и переживания.
До этого момента я же обходился без отца. На вопрос, кто он, мама обычно отвечала: «Он далеко, а больше тебе не нужно ничего знать». В один прекрасный день вопросы на эту тему закончились. Наверное, это уже было не так важно — я вырос. По паспорту моё отчество Германович, а не Никитович. Герман — один из маминых друзей, ей все тогда помогали, и он в том числе.
Узнав про Михайловского, невольно стал смотреть на себя в зеркало. И видеть отблеск Никиты, того мальчика из фильма «Вам и не снилось…». Наверное, поначалу была какая-то обида. Не на отца. На жизнь. Ведь пообщаться с ним так и не довелось. Но сейчас этой обиды нет. Получается, я теперь на несколько лет старше Никиты. Он слишком рано ушёл, мне его жаль.
Я только один-единственный раз гулял с отцом по Петроградке. Но совсем не помню этого. А мама помнит, она описала сцену нашей встречи в деталях. Как мы вдвоём шли по улице, как трогательно я держал его за руку. Представляю её эмоции в тот момент!
Поразмышляв о том, что узнал, я вскоре решил, что всё равно остаюсь Туляковым — это фамилия моего деда по маминой линии. Михайловским сразу я себя не ощутил. Но со своими новыми родственниками познакомился с радостью: мама вскоре пригласила их в гости.
Помню, как отец Никиты, мой дед Александр Николаевич, и сестра Соня приехали к нам на Большую Монетную. От волнения Соня забыла в прихожей купленный торт. Лишь взглянув на меня, она заплакала. Дед был более сдержан. Но он расширил глаза от удивления — так я походил на своего отца. Мы пили чай, разговаривали, меня пригласили в Москву.
Соня мне понравилась сразу — открытая, эмоциональная, добрая. Мы быстро подружились. С дедом тоже все сложилось хорошо. Он принял меня. Приезжая в столицу, я подолгу жил у него. Первым нашим совместным предприятием стал ремонт квартиры, в которую Александр Николаевич переехал из съёмной. Это небольшая «однушка», но мне хотелось сделать из неё дворец.
Мы ездили по магазинам, вместе выбирали стройматериалы, сантехнику. Я настаивал, чтобы дед приобрёл себе лучшее. Он смеялся: «У тебя чутьё на самые дорогие обои и плитку». В итоге обои все же были куплены, как и модная квадратная ванна с раковиной. Помню, как мы весь день ехали за ней в Люберцы и часами стояли в пробках.
Летом я отдыхал у деда на реке Клязьме, жили мы в деревне под Владимиром. Это было абсолютно счастливое время! Мы много путешествовали на лодке, жарили на берегу шашлыки и разговаривали, разговаривали, разговаривали…
Дед старался объяснить, как стать настоящим мужчиной. Найти своё дело, встать на ноги, жениться. В то время я был ещё вспыльчивее и своенравнее, чем сейчас. И он учил: проблемы нужно решать по мере их поступления, не обращать внимания на слова всех окружающих, не обижаться по пустякам.
Он оплатил мне компьютерные курсы, помог поступить в Академию художеств и пытался устроить в Москве на работу. Но у него тогда не очень получилось — в двадцать лет я всё-таки ещё не был готов делать проект большого деревянного дома. Опыта не хватало.
Для большинства окружающих дед был упрямым и закрытым человеком. Он берег своё личное пространство. Это тоже меня восхищало. Для Александра Николаевича смерть сына была большой трагедией, но он никогда не общался на эту тему с прессой. Да и близким редко рассказывал о своих переживаниях. Мы поддерживали отношения до самого его ухода в 2014 году. Деда похоронили рядом с Никитой — на Комаровском кладбище под Петербургом.
А Соня много рассказывала об отце. Она хорошо его помнит, хотя потеряла в пять лет. Показала рисунки, стихи Никиты, его сценарии. Я впечатлился: человеком мой отец был неординарным и талантливым. Думаю, кое-какие способности унаследовал и я. Всегда любил рисовать. Но наша дружба с сестрой основана не только на этих воспоминаниях. Соня меня понимает, ей я могу рассказать все что угодно. Мы похожи по характеру. Оба порывистые, упёртые перфекционисты и максималисты. Оба стоим на своём, даже если «весь мир против».
Мы вместе путешествовали, объездили весь Крым, летали во Вьетнам. И никакого дискомфорта в общении не испытывали. Хотя ругались, конечно. Почему-то ярко запомнилось, как в Крыму Соня потянулась за яблоком, висящим на дереве у забора. В итоге распорола руки о битое стекло, которым «заботливые» хозяева осыпали сверху забор. Всей компанией мы повели сестру в медпункт зашивать раны. Вот я вопил на неё! Ребята Соне говорили не лезть туда, а она упёрлась и всё равно сделала по-своему. В результате все наши планы полетели в тартарары, сестре было невесело проводить время с забинтованными руками. И купаться она могла, только подняв их над водой.
Я говорю «не испытывали» в прошедшем времени, потому что Соня сейчас живёт в Австралии. Мы видимся только по скайпу. Она уехала туда к своему парню, с которым познакомилась во время учёбы в Англии. Надеюсь, разлука скоро закончится. Сестра собирается вернуться в Россию вместе с любимым. Конечно, по сестре скучаю. Хотя есть ещё один человек, с которым я могу откровенно поговорить. Это Владимир Шинкарёв, мой отчим.
Володя очень мудрый и терпеливый. В детстве отвечал на мои «почемучки» и объяснял, как устроен мир вокруг. Это сейчас я знаю, что он известная персона, основатель и идеолог группы «Митьки». А когда мне было семь лет, просто понял, что мама вышла замуж за какого-то художника. Особой церемонии знакомства с ним не было. Мама сказала: «Это Володя, он будет с нами жить». С одной стороны, обрадовался — всё-таки мужчина в доме. С другой, немного разволновался: вдруг начнёт воспитывать? Но переживал зря. Он оказался добрым и мягким человеком.
А «купил» меня отчим тем, что в своей мастерской показал фильм «Терминатор». Мама противилась: мол, там много насилия и пальбы. Но я от Арнольда Шварценеггера был в восторге. А главное — Володя рассказал все про спецэффекты, как их делают на компьютере. После чего я понял: это свой, с ним можно иметь дело. Ещё помню, в мастерской была огромная банка меда, который я ел ложками. Неплохое дополнение к фильму!
Кстати, первая фраза, которую я выучил на английском, была I want orange juice, то есть «Я хочу апельсинового сока». Я его обожал и получая стакан, был невероятно рад.
Тогда мы с мамой проводили много времени в Европе. Сначала путешествовали по Дании. Обрывками помню свой пятый день рождения в Христиании — стране хиппи. Это место очень похоже на нашу Деревню художников в Озерках. Потом жили в Англии и Шотландии. Мама обожает архитектуру, дизайн. Её любимец — шотландец Макинтош. Он жил в XIX веке, занимался проектированием домов и улиц, дизайном мебели, писал картины.
Как уже говорил, рисовать тоже люблю. Сказались папины гены. В детстве мог заниматься этим часами. Мамины друзья-художники даже использовали фрагменты моих «шедевров» в своих работах. Думаю, на архитектурный факультет нашей Академии художеств поступил ещё и потому, что мама много мне рассказывала о старых и современных зданиях.
Был ещё один человек, повлиявший на мой вкус. Это знаменитый Георгий Пионтек, разработавший проект парка-музея «Человек и среда», он же автор послевоенного проекта восстановления Нижнего парка в Петергофе. Мама дружила с его дочкой, мы часто у них бывали, на какое-то время Георгий Владимирович заменил мне дедушку, которого тогда не было.
Часто говорят, что у меня было необычное детство. А по-моему, обычное и радостное. Тусовки в нашей квартире тогда уже закончились, но друзья мамы по-прежнему заходили. Самое большое впечатление произвёл Свин — Андрей Панов. Его длинное пальто, разговоры об искусстве, громкий смех… После знакомства с Андреем я решил стать панком. Мамин друг Сергей Фирсов записывал мне кассеты с Sex Pistols и другими панк-группами. Правда, ирокез я себе не выбрил и кожаную косуху не надел. Но слушал панковскую музыку целыми днями. Запоем.
Помню, как у нас жили кришнаиты, нравилось заходить на кухню, говорить «Харе Кришна». Кто-то из маминых друзей рассказал про издержки богемной жизни. Однажды меня забыли снять с пианино, и я на нём уснул. Но все эти мелочи никак не влияли на радостное восприятие мира. Лето мы проводили на даче. Лес, озеро, наш маленький уютный дом. Рядом жила мамина подруга, и я играл с её дочкой. Катались на великах, купались. До сих пор помню, как мы с мамой мыли в озере посуду травой с песочком. «Цивилизация» в то время до дачи ещё не добралась, не было водопровода и отопления. Но я всё равно был безумно счастлив.
В детстве постоянно что-то читал. Прочёл все книги из маминой библиотеки. Потом переключился на фантастику. С учёбой же было не так гладко. В начальной школе получал сплошные пятёрки, а потом многие предметы стали неинтересны. В приоритете остались география, английский язык и черчение. Но мама особенно не расстраивалась, пока не начался мой переходный возраст.
Вот тут-то я оторвался! Бедная мама по ночам плакала, глядя на мои выкрутасы. Я и раньше-то не был спокойным ребёнком. Постоянно спорил и закатывал истерики, чтобы добиться своего. Хотел смотреть мультики и играть в конструктор лего, с неохотой делал уроки. Это теперь я понимаю, что рос избалованным эгоистом. А тогда… Я взрослел, мама пыталась ограничить мою свободу, отвечал тем, что делал все назло.
Если составить список главных подростковых прегрешений, почти напротив каждого пункта поставлю себе галочку. Я грубил, не приходил домой ночевать, неделями не вылезал из известного своими нравами клуба Tunnel, пил, курил. Но всё-таки смог остановиться и не вляпаться по уши. Многие тогдашние приятели плохо кончили. А мне, думаю, помогли материнские молитвы. Я был крещён в четыре месяца, все детство ходил в храм и отношусь к вере с почтением.
Не стал актёром, хотя сниматься нравилось. Мама в этом начинании поддерживала. Но однажды пройдя пробы в детский фильм, продолжать не захотел. Не воспринимал тогда кино всерьёз. Моя актёрская карьера закончилась словами: «Да фиг с ними, с этими съёмками, поехали в Туапсе!».
Я мечтал заниматься карате и боксом. Мама отвела на карате один раз и тут же решила, что это ужасный вид спорта. Она-то хотела, чтобы сын занимался благородным фехтованием, отвела меня в секцию в Дом пионеров. От фехтования в восторге я не был. Таскать на занятия огромную сумку с костюмом, маской, обувью и рапирой было тяжело. Тогда мы с мамой заключили сделку: занимаюсь фехтованием один сезон, а она потом подхватывает эстафету. В итоге получил корочки об окончании курса и благополучно забыл о рапирах и шпагах. А мама так и осталась верна этому виду спорта, создала собственный клуб.
Мама считает, что я упрямый. Это действительно так. Первый раз фильм «Вам и не снилось…» с отцом в главной роли я посмотрел лишь по её просьбе. И дело не в Никите — я не любил советский кинематограф, его штампы, кустарную душевность. Но потом вернулся к истории любви Ромы и Кати и оценил её. С подачи Сони посмотрел другие папины фильмы — «Зонтик для новобрачных», «Акселератка», «Ради нескольких строчек».
После появления в жизни Никиты моя семья здорово расширилась. У меня прекрасные отношения с красавицей Настей, мамой Сони, с бабушкой Сони — Татьяной. Я всех их люблю и в любой момент могу к ним поехать, чувства у нас взаимные. А ещё я познакомился с отчимом Никиты — режиссёром Виктором Анатольевичем Сергеевым, был у него в гостях в Лисьем Носу. Увы, хорошо узнать Виктора Анатольевича не успел, сейчас его уже нет с нами.
На сорокалетие Никиты мы поехали на кладбище всей роднёй: мама, я, папа Никиты Александр Николаевич, первая жена Никиты Настя, её мама Татьяна, сестра Соня. С нами были и вторая жена отца Катя с двумя детьми, а также отчим Никиты Виктор Анатольевич.
Все вместе на нескольких машинах мы прибыли в Комарово. Был ясный апрельский день, светило солнце. И эмоции, долгое время замороженные у меня внутри, вдруг вырвались на свободу. Наверное, в тот момент я и почувствовал себя частью Михайловских. Сейчас даже думаю сменить фамилию. Но Германовичем всё-таки останусь. Так будет правильнее.

Метки: СССР, Ленинград, Васильевский остров, свинья, Макаревич, Цой, Науменко, Гребенщиков, Башлачёв, Шевчук, Курёхин, Кинчев, Шинкарёв, Рикошет, Бугаев, Невский проспект




Исторический сайт Багира, история, официальный архив; 2010 —