Тайны СССР

Багира

Понедельник, 11 19th

Последнее обновлениеВс, 18 Нояб 2018 4pm

Тайны истории и исторические загадки — Секретные архиви истории
Запретная история — Исторические тайны

Было время (оно длилось ни много ни мало 60 лет), когда почти все советские экономисты и историки рассматривали гибель нэпа как величайшую победу социализма.

Как скончался НЭП

Журнал: Журнал Родина №7, июль 1998 года
Рубрика: Размышления экономиста
Автор: Григорий Ханин

Сторонников противоположной точки зрения в литературе можно было пересчитать на пальцах. Они подняли голос в начале и середине 60-х годов, но скоро их заставили замолчать.
В последние 2-3 года положение кардинально изменилось. Теперь раздаются в основном гимны нэпу как самому успешному периоду развития нашего общества. Авторы восхищаются чудесным возрождением экономики России после гражданской войны, высокой эффективностью в тот период, созданием твёрдой валюты. К нэпу обращаются за уроками при решении наших нынешних экономических проблем. Отмена нэпа, датируемая концом 20-х годов, оплакивается как роковой поворотный пункт в истории СССР, ознаменовавший победу Административной Системы со всеми известными трагическими последствиями для жизни советского общества. Называются виновники этой гибели: Сталин и его окружение, заражённые военно-коммунистической идеологией аппаратчики да ещё отдельные слои общества (бедное крестьянство, часть рабочего класса, молодёжи). Именно под влиянием этих сил партия, ещё недавно в борьбе со сторонниками Л. Троцкого, Г. Зиновьева и Л. Каменева решительно отвергавшая
всякое серьёзное ограничение нэпа, вдруг повернула на 180 градусов, чего не предлагал даже Троцкий.
Сомневающихся в достоинствах нэпа сегодня немного (я не имею в виду откровенных приверженцев Административной Системы). Из тех, чьи имена у каждого на слуху, отнесу к таковым Г. Попова, И. Клямкина, М. Гефтера, в какой-то степени Р. Медведева. Но в доводах этих критиков теории «заговора против нэпа» преобладают политические соображения. Гибель нэпа связывается чаще всего с глубокой противоположностью между существовавшей тогда авторитарной политической системой и рыночными методами экономики (заметным исключением является, пожалуй, только Г. Попов, который видит и экономические причины гибели нэпа).
Скажу сразу и без обиняков, чтобы больше уже к этому не возвращаться: многое в аргументах прославителей нэпа мне представляется правильным и неопровержимым. Да, в этот период нашего экономического развития ресурсы, скажем, использовались куда лучше, чем в другие периоды. О сравнении с «военным коммунизмом» и говорить нечего: здесь данные в пользу нэпа просто разительны. Но ведь и последующий этап оказался гораздо менее эффективным, чем нэп! Даже в лучший для Административной Системы период, в конце 50-х годов, материалоемкость продукции народного хозяйства по сравнению с 1928 годом возросла на 30-35%, а фондоотдача упала примерно на 15%. Очень медленно росла производительность труда. Словом, экономическое развитие носило сугубо экстенсивный характер. А если вспомнить о колоссальных человеческих жертвах в годы, последовавшие за нэпом, почти непрерывном товарном голоде, огромном росте цен (особенно перед войной), то достоинства нэпа кажутся совершенно бесспорными. Не вызывает сомнений и убийственная по отношению к нему роль авторитарной политической системы. Для такой системы больше всего подходит сверхцентрализация экономики, когда всем можно распоряжаться без ограничений.
О глубокой враждебности к рынку подавляющего большинства высших партийных и советских руководителей того периода ярко писал впоследствии Н. Валентинов — фактический редактор «Торгово-промышленной газеты», органа ВСНХ. Почему же, несмотря на эту враждебность, они не поддержали сторонников Троцкого, призывавших к свёртыванию нэпа? Да и в 1928 году долгое время борьба между Бухариным и Сталиным шла с переменным успехом: и в ЦК, и в Политбюро соотношение сил нередко оказывалось в пользу Бухарина, и Сталину приходилось отступать. Что же привязывало их к нэпу? Думаю, причиной были ещё не остывшие воспоминания о той войне, которую крестьянство вело против «военного коммунизма» и которую оно всё-таки выиграло. Нужно было очень веское обстоятельство, чтобы отступил страх перед Тамбовом и Кронштадтом. Видимо, ещё больший страх. Какой? Опасение потерять власть? Но ведь к этому времени всякая организованная оппозиция (монархисты, кадеты, эсеры, меньшевики) была почти полностью сломлена, а без организации антисоветские настроения серьёзной угрозы не представляли. К тому же для тех, кто стремился любой ценой удержать бразды правления, опаснее всего мог бы стать как раз отказ от нэпа, способный толкнуть значительную часть населения, особенно зажиточных крестьян, на борьбу с властью.
Чтобы разобраться во всём этом, следует вспомнить о том, каким было экономическое положение СССР к концу 20-х годов. Может показаться, что такое напоминание излишне: в сотнях книг об этом говорится достаточно подробно. Боюсь, однако, что многие специалисты очень неточно оценивают тогдашнюю ситуацию. Дело в том, что экономическая информация уже в 20-е годы была не совсем верной. Конечно, столь грубых, больше того, наглых искажений, как в последующие годы, в ту пору не было. И в ЦСУ, и в других экономических органах, где велась статистика, работали чаще всего квалифицированные, честные люди. Но тенденция к приукрашиванию действительности наметилась уже тогда.
В 1926 году Ф. Дзержинский охарактеризовал отчётность промышленных трестов как «фантастику, квалифицированное враньё». «При этой системе выходит так, что ты можешь врать сколько угодно», — замечал он. Наряду с работниками предприятий вклад в это «квалифицированное враньё» внесли на начальной стадии нэпа и работники ЦСУ. Они, например, умудрились без всяких объяснений за один год «исправить» свои прежние данные таким образом, что объём промышленной продукции в 1920 году составил по отношению к 1913 году 30, а не 20%, как получалось ранее (с тех пор новая цифра вошла во все статистические справочники). Как показали последующие расчёты, проводимые по общепринятым в мировой статистике методам в Конъюнктурном институте (КИ) Наркомфина СССР под руководством Я. Герчука, первоначальная цифра была верной… Только неудовлетворительным состоянием нашей статистики в то время можно объяснить то, что одну из важнейших задач, стоящих перед хозяйством, Н. Бухарин в 1928 году в статье «Заметки экономиста» сформулировал так: «Мы должны научно поставить дело нашего статистического учёта».

***


Итак, начнём анализ экономического положения СССР в 1928 году. Национальный Доход, судя по нашим справочникам, вырос по сравнению с дореволюционным временем на 19%. Учитывая, что в 1913 году Россия далеко (в 3-4 раза) отставала по уровню национального дохода от США, даже и этот рост нельзя было счесть обнадёживающим, тем более что национальные доходы развитых капиталистических стран выросли за эти годы значительно больше (например, США — в 1,3 раза). Но реальное положение по этому ключевому показателю было намного хуже. Расчёты крупнейшего русского экономиста С. Прокоповича, советского экономиста А. Никольского, Госплана СССР и расчёты, сделанные в 60-е годы американским экономистом Фэлкусом, дают один и тот же результат: национальный доход дореволюционной России составлял в ценах 1913 года 14,5-15 миллиардов рублей. В 1927-1928 годах индекс розничных цен вырос по сравнению с 1913 годом примерно в 2 раза а строительный индекс, определяющий величину фонда накопления, ещё больше — в 2,45 раза. С учётом долей фонда накопления и потребления в 1928 году получаем общий индекс цен для пересчёта национального дохода — 2,07. Следовательно объём национального дохода дореволюционной России в ценах 1928 года составил 30 миллиардов рублей. Национальный же доход СССР в 1928 году в текущих ценах равнялся 26,4 миллиарда рублей. Таким образом, национальный доход оказался на 12% ниже уровня 1913 года. Душевое производство, с учётом роста населения на 5%, уменьшилось на 17%1.
Экономическая ситуация в свете такой оценки выглядит намного хуже, чем это представлялось в конце 20-х годов нашими статистиками. Ясно, что уровень жизни трудящихся в 1928 году был гораздо ниже, чем в 1913 году, несмотря на некоторое перераспределение национального дохода в их пользу (ликвидация помещиков и крупной буржуазии во многом компенсировалась ростом бюрократического аппарата). Рабочие и крестьяне не разбирались в тонкостях статистики, но они хорошо помнили дореволюционный уровень жизни, и это сказывалось на общественном настроении. Ухудшилась обеспеченность жильём, так как при той же численности городского населения объём жилого фонда уменьшился примерно на 20%. Меньше, чем до революции, можно было выделить и на нужды накопления (и в 1913, и в 1928 годах в фонд накопления шло 15% созданного национального дохода). Следует иметь в виду и то, что в 1913 году к внутренним источникам накопления добавлялись немалые внешние, чего в 1928 году не было. Но к этому вопросу мы ещё вернёмся.
________
1 Впервые в советской литературе, насколько мне удалось установить, ошибку в расчётах ЦСУ отметил Альб. Вайнштейн в своей книге «Национальный доход России и СССР» (М., 1929), но его оценка (29 миллиардов рублей) несколько отличается от моей. Оценка Альб. Вайнштейна практически осталась незамеченной советскими экономистами.

Уточнение величины национального дохода позволяет по-новому определить и динамику производительности труда. Можно полагать, что занятость в народном хозяйстве росла примерно пропорционально росту населения. В этом случае годовая производительность труда снизилась на 17% по сравнению с 1913 годом. Частично это связано с уменьшением продолжительности рабочего дня (но только в несельскохозяйственном секторе, занимавшем тогда небольшой удельный вес в общей численности занятых). Заметно выросла по сравнению с 1913 годом материалоемкость продукции. В то время как объём национального дохода, как мы уже знаем, снизился на 12%, потребление топлива сохранилось на уровне 19135тода, а потребление древесины превысило этот уровень примерно на 10% (топливо и лесоматериалы являлись основными продуктами добывающей промышленности).
По официальным данным, основные производственные фонды выросли в 1928 году по сравнению с 1913 годом на 30%. Учитывая разрушения периода гражданской войны и почти полное прекращение капитального строительства в 1917-1925 годах, такой рост нельзя считать реальным. Экономисте Г. Струмилин полагает, что стоимость промышленно-производственных фондов с учётом износа сократилась к началу 1924 года примерно на 10%. В 1924-1927 годах это имущество выросло примерно на 20%, так что рост по сравнению с 1913 годом можно оценить в размере 10%. Примерно так же (по нашим подсчётам, на 13%) выросли и все основные производственные фонды. Фондоотдача в народном хозяйстве снизилась примерно на 25% — катастрофическое падение!

***

Тем, кто читал газеты или, скажем, художественные произведения того периода, особенно сатирические, вывод о низкой эффективности экономики в конце 20-х годов не покажется неожиданным. В них приводится огромное количество примеров вопиющей бесхозяйственности во всех отраслях. На этом фоне стремительный темп экономического роста в 20-е годы не должен вызывать удивление. Ведь речь шла о восстановительном периоде. При наличии резерва производственных мощностей достаточно накормить город, чтобы на промышленные, транспортные, строительные предприятия потекли работающие. Именно это и произошло, когда была отменена продразвёрстка и у крестьян появилась заинтересованность в увеличении производства. Нет сомнения, что переход предприятий общественного сектора на хозрасчёт также содействовал повышению эффективности производства, но и это неудивительно, если принять во внимание крайне низкий исходный уровень эффективности периода «военного коммунизма».
По мере приближения к дореволюционному уровню рост производительности труда замедлился. Его относительно высокие темпы в 1926-1928 годах были результатом далеко ещё не оконченного восстановительного периода,, чего не заметили многие-Наши экономисты и историки, введённые в заблуждение ложной статистикой. О том, сколь велики были резервы восстановительного периода, говорит хотя бы пример из чёрной металлургии: в 1928 году выплавка чугуна составила лишь 75% дореволюционного уровня, который был превзойден только в 1930 году.
Причины относительно низкой эффективности советской экономики (прежде всего её общественного сектора) в конце 20-х годов достаточно очевидны. Это прежде всего бюрократические препоны на пути развития производства. Безусловно, они были меньше, чем при «военном коммунизме» или в 30-80-х годах, но всё же значительны. Предприятия не могли самостоятельно решать самые простые вопросы: например, списание лошади продолжалось 6 месяцев, для слома плохой уборной стоимостью 5 рублей нужен был декрет ВСНХ… Непомерно раздутые штаты, отчётность, словом, весь букет прелестей бюрократизма был налицо. Намного снизилось качество управленческих решений. Среди членов правления промышленных трестов велика была доля рабочих, — основная часть которых (94,8%) имели лишь начальное образование. Присущий многим из них энтузиазм не мог возместить низкого профессионального и образовательного уровня. Многие опытные руководители производства погибли в гражданскую войну или эмигрировали.
Высшие государственные и хозяйственные органы были, конечно, лучше обеспечены кадрами. Но и там качество работы было очень далеко от идеального. Отсутствие последовательности, импровизация, а часто и просто неразбериха были характерными признаками их деятельности. Достаточно прочитать письмо, написанное Ф. Дзержинским незадолго до своей смерти В. Куйбышеву, где обо всем этом говорится с полной ясностью. Мы околеваем — вот вывод, к которому приходит Дзержинский. А ведь в то время положение продолжало ухудшаться. За один год умерли или были устранены с руководящих должностей такие сильные хозяйственные руководители, как Красин и Сокольников. Пришедшие вместо них (и Дзержинского) Куйбышев, Микоян и Брюханов стояли много ниже по деловым качествам.
В результате гражданской войны снизился уровень квалификации рабочих, место старых и опытных, которых уносили война, голод и болезни, заняли недавно пришедшие из деревни. В сельском хозяйстве ощутимо сказывалась ликвидация в период «военного коммунизма» многих высокоэффективных хозяйств, принадлежавших помещикам и зажиточным крестьянам. Созданные часто на их месте совхозы и колхозы оказались малоэффективными. Потери периода гражданской войны и эмиграции тяжело сказывались на научно-техническом прогрессе.
Из-за низкой эффективности экономики крайне ограниченными оказались финансовые ресурсы для расширения производства. С.Г. Струмилин в конце 20-х годов сравнил рентабельность советской экономики с дореволюционной. Результаты анализа оказались обескураживающими. По отношению к основным фондам в 1913 году рентабельность промышленности составила 19,7%, в 1928 году — 10,9%. В индивидуальном сельском хозяйстве учёт прибылей и убытков не осуществлялся. Однако ясно, что бедняки и наименее состоятельные середняки не имели возможности для накопления в сколько-нибудь ощутимых размерах — в прошлом основные фонды накапливались главным образом у помещиков и зажиточных крестьян.
Имевшихся финансовых ресурсов было совершенно недостаточно для существенного прогресса в экономике после завершения восстановительного периода.
Ключевое значение для перспектив развития советской экономики в конце 20-х годов имело определение возможностей роста основных производственных фондов. При тогдашнем малоэффективном хозяйственном механизме трудно было надеяться на существенное повышение эффективности их использования, так что вся надежда была на крупный рост. Наши плановики, избавившиеся к этому времени от многих «нытиков и маловеров» из среды старых специалистов, были на сей счёт настроены оптимистически (казённый оптимизм сопутствовал им и последующие 60 лет). Они обещали рост основных фондов в первой пятилетке на гигантскую величину: 66% по отправному и 82% по оптимальному варианту. Всего за пять лет планировалось построить почти столько, сколько дореволюционной России удалось сделать за многовековую свою историю. Такое чудо на бумаге достигалось прежде всего благодаря ничем не обоснованным надеждам на огромное повышение эффективности производства.
Реальные возможности роста основных фондов были несравненно скромнее. Довольно большой (хотя и значительно меньше проектировавшегося) рост, объявленный в конце восстановительного периода — 3-4%, — был во многом результатом статистических ошибок и носил иллюзорный характер. Не стану останавливаться на деталях и конкретных цифрах: они малоинтересны неспециалисту. Суть в том, что серьёзно недооценивались как стоимость основных фондов, так и размеры их выбытия и износа. Поэтому данные о накоплении основных фондов (около 3,7 миллиарда рублей) преувеличивались как минимум на 1 миллиард (с учётом необобществлённого фонда). Оставалось 2,7 миллиарда рублей, которые давали довольно скромный годовой рост основных фондов — 2,7%, или 10-12% за пятилетие. Это был максимум того, что могло дать наше народное хозяйство. Вряд ли больше мог расти и национальный доход. На душу населения, следовательно, вообще никакого роста не было, ибо среднегодовой рост населения в конце 20-х годов составлял те же два процента.
Отвлечёмся от всегда спорных стоимостных показателей. Возьмём грубую натуру. Картина оказывается ещё хуже. По многим видам промышленного оборудования (например, паросиловому, текстильному) текущего отечественного производства и импорта не хватало даже для возмещения их выбытия, не то что роста.
Таким образом объективно складывалась ситуация застоя. К концу пятилетки национальный доход СССР мог составить лишь 12-15% национального дохода США, в то время как в 1913 году доля России составляла 25%. Ещё хуже складывалось положение в новейших отраслях промышленности: электроэнергетике, производстве химических продуктов, автомобиле — и тракторостроении. Здесь намечалось отставание в десятки раз.
Перед взором партийного и государственного руководства в конце 20-х годов вырисовывалась перспектива экономической стагнации и военного бессилия с неизбежными рано или поздно внутренним социальным взрывом или поражением в войне. Не знаю, имело ли тогдашнее руководство вполне правдивую информацию о положении в экономике страны (скорее всего, имело. Тогда ещё было немало прекрасных экономистов и внутри страны, и в эмиграции). Но оно знало цену нашей статистике и верило не благополучным цифрам в рублях, а грубой натуре. Длинные очереди в городах, «хлебные забастовки» в деревнях и аварии в промышленности недвусмысленно говорили о кризисном состоянии дел в экономике.
Работы, написанные Н. Бухариным в 1927-1928 годах, свидетельствуют о том, что он в полной мере видел сложность реконструктивного периода и низкую эффективность советской экономики. Много правильного говорилось им и о путях выхода из этих трудностей: повышение культурного уровня всего населения, расширение инициативы трудящихся и предприятий, ббльшая роль статистики, науки и т.д. Однако «план Бухарина» скорее указывал на то, что надо делать, чем как делать. Бухарин не был готов к коренным изменениям сложившейся модели государственного и хозяйственного строительства, он скорее призывал к частичным (хотя и крупным) реформам, которые даже при условии своего осуществления (что в тех условиях было делом крайне сложным) не давали уверенности в резком и быстром повышении эффективности производства и решении проблемы накопления. Думаю, именно этим объясняется то, что большинство членов Политбюро и ЦК в конце концов приняло сторону Сталина.

***

Партийному и государственному руководству СССР в конце 20-х годов пришлось решать проблемы, оставленные ему в наследство предшествующим периодом. К экономической и культурной отсталости дореволюционной России добавились огромные материальные, людские и культурные потери периода гражданской войны, уход в эмиграцию значительной части русской интеллигенции. Принятый в конце 20-х годов курс был следствием отнюдь не только авторитарных наклонностей тогдашнего руководства. Он был ещё и актом отчаяния людей, поставленных перед жестоким выбором: медленная агония или попытка вырваться из отсталости ценой небывалых жертв. После некоторых колебаний руководство выбрало второй вариант.
Напомню, что этот выбор вовсе не являлся неожиданностью. В общих чертах он был представлен ещё в 1924 году Е. Преображенским, который видел, что самая сложная проблема возникнет в конце восстановительного периода при решении проблемы источников накопления. Не обольщаясь эффективностью общественного сектора и возможностью притока иностранного капитала (который он считал нежелательным из-за его влияния на народные массы), Е. Преображенский рассчитывал в основном на перекачку средств из «несоциалистического» сектора — главным образом из сельского хозяйства.
Уже в год «великого перелома» (1929) стало ясно, что на путях отказа от нэпа гораздо легче решить проблему накопления. И. Сталин в статье «Год великого перелома» торжествующе приводил данные о росте объёма капитальных вложений в крупную промышленность с 1,6 миллиарда рублей в 1928 году до 3,4 миллиарда в 1929 году, или более чем в 2 раза. Даже с учётом немалого (не менее 20%) скрытого роста цен результат казался поразительным. Легче стало решать проблему строительных рабочих. Часть из них составили репрессированные, другую часть — бежавшие от непосильных поборов крестьяне. В 1,5 раза за год выросла вывозка древесины. Это позволило обеспечить прирост строительных работ и почти в 2 раза увеличить экспорт, который имел ключевое значение для индустриализации. Кто добывал лес? Те же заключённые и подневольные крестьяне, которых насильно загоняли на лесозаготовки.
Выскажу предположение: раскаяние Бухарина и его сторонников в конце 1929 года явилось результатом не только давления партийного аппарата. Думаю, что на них действительно произвело огромное впечатление «благополучное» (пусть и с жертвами, какая же революция без жертв, зато без нового Кронштадта и Тамбова) решение проблемы финансирования накопления. Не так уж лукавил Бухарин и в своём предсмертном письме, заявляя, что 7 лет (то есть с 1929 года) у него не было никаких политических разногласий со Сталиным. Другое дело, что после первой пятилетки, когда основы тяжёлой промышленности были созданы, Бухарин счёл возможной «оттепель» в экономике и политике.
Выходит, предотвратить гибель нэпа и победу Административной Системы было невозможно? Думаю, для конца 20-х годов это так. Последний шанс для других решений был упущен, мне кажется, в начале 20-х годов. Верно, он уже и тогда был невелик, но все же… Крах «военного коммунизма» вызвал такое идеологическое потрясение в партии и обществе, что вполне вероятной становилась попытка коренного пересмотра понятия «социализм». Однако, как это часто повторялось впоследствии, до радикальных перемен дело не дошло. Сделав первые крупные шаги по изменению хозяйственного и общественного механизма (отмена продразвёрстки, введение свободной торговли, перевод части промышленности на хозрасчет, ограничение роли ВЧК и частичное восстановление законности и правопорядка), руководители партии и государства решили, что дальнейшее движение в этом направлении грозит гибелью созданной ими системе. И вот уже на XI съезде РКП(б) торжественно объявляется: отступление окончено. Да и зачем, скажите, ещё отступать, когда непосредственная опасность устранена, крестьянские мятежи прекращены и сельское хозяйство начинает возрождаться?
Провозглашённый лозунг подкреплялся делами. На Генуэзской конференции вопреки позиции ряда делегатов от РСФСР (Красина, Чичерина, Литвинова) советская делегация отказывается от соглашения с западными державами по вопросу о долгах России. Соглашение являлось условием предоставления Советской России займов, которые были жизненно необходимы для возрождения её экономики. В конце 1922 года отклоняется предложение даже о частичном ослаблении монополии внешней торговли, которая явилась серьёзнейшим препятствием на пути расширения внешнеэкономических связей (Бухарин называл её «главзапором»).
Наряду с экономическими решениями, идущими вразрез с самой идеей нэпа, можно отметить такие политические события 1922 года, как суд над руководителями партии правых эсеров и высылка за границу около 200 крупнейших представителей русской интеллигенции. Все это доказывало, что коренных изменений в системе однопартийной диктатуры в Советской России не предвидится.
В партии были тогда голоса, требующие более глубоких перемен. Накануне Генуи Г. Чичерин предлагал ввести дополнения в конституцию, дающие избирательные права тем, кто ранее был их лишён. Но его предложение даже не рассматривалось. В. Осинский на X партконференции летом 1921 года высказался в пользу создания крестьянской партии. А. Мясников тем же летом предлагал свободу печати от монархистов до анархистов. На XII съезде партии К. Радек и Л. Красин говорили о необходимости дополнить крестьянский нэп внешнеэкономическим нэпом. Всё это категорически отвергалось.
Конечно, в этих предложениях был известный риск. Страсти, разожжённые гражданской войной, были слишком сильны и свежи в памяти большевиков, чтобы они легко могли пойти на создание единого социалистического фронта с меньшевиками и эсерами, необходимого для демократической борьбы с антисоциалистическими силами. Казалось немыслимым и даже постыдным победителям в гражданской войне идти на поклон к побеждённым. И, разумеется, это потребовало бы коренных реформ самой Коммунистической партии, которая родилась и жила в непрерывной борьбе с другими социалистическими течениями. Именно поэтому я назвал шанс 1922 года малым. Потребовалось много десятилетий, чтобы началось осознание того, о чём говорил ещё в 1924 году Б. Пильняк: коммунисты для России, а не наоборот.
Советская экономика 20-х годов представляла собой причудливое сплетение рыночных и административных методов управления. Можно понять, когда наши экономисты в поисках примера для подражания обращаются к той эпохе и находят в ней столь милые их сердцу хозрасчетные формы хозяйствования. Но при этом упускается из виду, что Административная Система 30-50-х годов создавалась не на голом месте. Правда, роль административного управления в период нэпа не оставалась неизменной: она то падала (1921-1923), то росла (1924-1928).
Нэп отнюдь не представляет собой, как это можно понять по некоторым работам советских экономистов и историков последнего времени, периода гармоничного и бескризисного развития. Напротив, он характеризуется почти непрерывным чередованием кризисов. Финансовый кризис весной 1922 года, кризис сбыта осенью 1923 года, товарный голод 1924 года, рост инфляционных тенденций и товарный голод конца 1925 года… Уже здесь, в начальный период нэпа, кризисы все больше подтачивали его устои.
Если первый удар по нэпу был нанесён в 1922 году отказом признать долги и ограничить монополию внешней торговли, то второй пришёлся на осень 1923 года, когда под влиянием кризиса сбыта начали устанавливаться директивные цены на ряд предметов потребления. Чуждое рыночной экономике решение привело к товарному голоду 1924 года, но так и не было отменено, став элементом управления экономикой.
Бесспорно, крупнейшим достижением первого этапа нэпа явилось создание твёрдой валюты — червонца, свободно обмениваемого населением и предприятиями на иностранную валюту. Создание твёрдой валюты стало одной из важнейших предпосылок возрождения советской экономики. Но редко кто вспоминает, что эта твёрдая валюта продержалась не больше двух лет. Слабыми местами червонца были малая величина золотого запаса, составлявшая лишь 1/7 дореволюционного, нереальный валютный курс и низкий уровень советского экспорта. Стоило только положительному сальдо торгового баланса под влиянием невыполнения нереальных плановых заданий на 1925 год смениться на отрицательное, как вся денежная система зашаталась. Теряя золотой запас и не будучи способным получить помощь извне, Госбанк уже в начале 1926 года отказался от обмена советских денег на иностранную валюту.
Не нужно долго доказывать, что монополия внешней торговли, твёрдые цены, неконвертируемая валюта никак не вписываются в рыночную экономику. Ликвидация последней, как видим, стала результатом не единовременного акта, а ряда последовательных мероприятий, оставлявших от нэпа все меньше и меньше.
Последнюю попытку реанимировать нэп предприняли в 1925 году. Тогда были сняты многие ограничения на развитие крестьянского хозяйства, расширены политические права крестьян. Но стоило уменьшиться числу голосов, поданных за коммунистов на выборах в сельские Советы, как уже в начале 1926 года от этих «уступок» отказались. В том же 1925 году Н. Бухарин был осуждён за лозунг «обогащайтесь».
В 1926-1927 годы нажим на частный сектор усиливался. Ведя борьбу с троцкистско-зиновьевской оппозицией, партия фактически принимала многие её лозунги и предложения, касавшиеся перекачки средств из частного сектора на нужды индустриализации. Не стану приводить конкретные факты — они имеются в любой книге по истории этого периода. Хочу обратить внимание лишь на один, значение которого, по-моему, недооценивается. В условиях нехватки финансовых ресурсов летом 1927 года Советское государство впервые пошло на выпуск принудительных займов. (Кстати, и это предложение выдвигалось оппозицией.) Принудительные займы до этого выпускались только в период войны, теперь же они становились для советского бюджета нормой. Собственно говоря, именно тогда, в 1927 году, стало ясно, что достигнут потолок в извлечении финансовых ресурсов обычными методами. Кроме принудительных займов, пришлось прибегнуть к излишней эмиссии денег и заниженным ценам на сельскохозяйственную продукцию — все эти рычаги также были чужды нэпу.
Теоретически и тогда можно было ещё попытаться возродить умирающий нэп, проводя мероприятия, от которых отказались в 1922-1923 годах. Именно это предлагали Н. Кондратьев, В. Базаров, В. Громан и их сторонники (речь часто шла о неонэпе). Но в партии они уже не имели сколько-нибудь сильной поддержки. Даже Н. Бухарин в 1927-1928 годах выдвигал предложения по наступлению на частный сектор. Он не протестовал ни против чрезвычайных мер в период хлебозаготовок в начале 1928 года, ни против шахтин-ского процесса, ни против бессудного «расстрела двадцати» летом 1927 года, окончательно убивших нэп.
Доказывать, что сталинизм — величайшее зло, слишком теперь простое дело, чтобы видеть в этом научную задачу. Гораздо плодотворнее (и сложнее) выявить его истоки. Это нужно не только для понимания прошлого, но и для предупреждения возможного будущего. Сталинизм все ещё, к глубокому сожалению, является у нас возможностью вполне реальной. Значит, надо выявить его корни и постараться их подрубить.
Административная Система сложилась уже в годы гражданской войны, и, хотя в период нэпа сфера влияния этой системы, бесспорно, сузилась, она продолжала господствовать и в политике, и в духовной жизни, и, хотя и в меньшей степени, в экономике. Главной причиной неудачи нэпа, причиной его гибели как раз и явилось то обстоятельство, что демонтаж Административной Системы не был поставлен в начале 20-х годов в качестве первоочередной задачи. Отягощённый давлением Административной Системы, нэп не смог реализовать свои большие потенциальные возможности в экономике. Противоречивость и непоследовательность проводившихся тогда мер, непрерывные шараханья из стороны в сторону дезорганизовали экономику и внесли сумятицу в общественное сознание, породив у многих апатию.
Нет нужды доказывать (об этом часто говорится в нашей печати, было сказано и на Съезде народных депутатов), что и в наше время, после апреля 1985 года, мы страдаем все теми же болезнями: страхом перед коренным обновлением политических, экономических институтов, шараханьем в политике и экономике, отсутствием решимости в демонтаже Административной Системы. Думаю, решимости у нас сейчас даже намного меньше, чем в период нэпа. Нэп по сравнению с нынешней экономической системой выглядит поэтому верхом совершенства.
Исход от трусливого поведения в деле неотложных и радикальных реформ, боюсь, может оказаться таким же, как и в конце 20-х годов. Общество, не видя реальных плодов перестройки, разочаруется в ней, и этим воспользуется всё ещё мощная Административная Система, чтобы восстановить свои позиции и навязать нам новый вариант сталинизма. Нет сегодня более важной задачи, чем не допустить этого трагического конца. Именно поэтому так важны уроки гибели нэпа.



Вконтакте



Facebook



Подписка на обновления

Введите ваш адрес:

Твиттер
Google+
Вы здесь: Главная Статьи Тайны истории Эпоха СССР Как скончался НЭП