Лагерь Пермь-36

«Когда я приезжаю в «Пермь-36», у меня есть ощущение памяти, которую необходимо хранить… Как только последний из нас забудет, как все было на самом деле, так все тут же начнётся снова. Поэтому помнить необходимо», — сказал Андрей Макаревич на Международном гражданском форуме «Пилорама», в шестой раз прошедшем йа территории музея-лагеря «Пермь-36» — единственного в России мемориального комплекса истории политических репрессий.

Фото: лагерь Пермь-36 — интересные факты

Лагерь смерти

Всего два часа от Перми, и наступает другая реальность. Жаркое летнее утро сменяется хмурым осенним днём. Деревня Кучино, в которой расположена бывшая сверхсекретная политзона ВС 389/36, а попросту «Пермь-36», тонет в холодном мареве. Дождь здесь начался ещё вчера, с приездом первых гостей форума (США, Нидерланды, Германия, Польша, Украина, Россия), и с тех пор идёт с переменной силой. Пресса десантируется из автобусов с отважностью морпехов пред бурными водами океана: ноги тут «же вязнут в грязи, летняя одежда промокает насквозь, но делаем вид, что нам всё это по барабану — лишь бы аппаратура не подвела.
Регистрация, чай-кофе — и зона сразу же проникает во всех и каждого мягкими щупальцами. Её влияние разлито и по пресс-центру, расположенному в здании бывшего административного корпуса (штаба).
— Всю ночь не могла уснуть, — делится пресс-секретарь «Пилорамы» Ольга Седова, ночевавшая с коллегами здесь же, в бывших комнатах для свиданий. — Душно, ощущение скверное, какое-то неописуемое напряжение. Под утро решила выйти — глотнуть воздуха. А лагерь-то заперт на ночь со стороны улицы. Так что вышла я прямо в зону. Села тут на лавочку, закурила, а вокруг тишина такая… ну просто оглушительная. Бараки эти стоят, колючка, вышки… кажется — зона живая, спит… а потом вдруг явственно почувствовала на себе чей-то взгляд, и тут-то до меня дошло: я одна! И я заперта на зоне! Боже мой — не помню, как влетела обратно…

Навязчивое дежавю

Снова на улице. Свинцовые тучи лежат прямо на крышах бараков, «растворяют» сторожевые вышки и развёрнутую поверх заборов колючую проволоку.
Вместе с порывом северного ветра глотаю капли дождя, запах хвои, плесени и… чего-то очень родного и безвозвратно утерянного. Звенящая тоска рвет сердце.
Ухо ловит немецкую речь. Оглядываюсь. Группа в дождевиках и сапожках (немцы поступили дальновидно, все привезя с собой) топчется у афиши и что-то бурно обсуждает. ««Аушвиц» — документальный фильм Франка Хертве-ка». Серый плакат на сером заборе. Эта кинолента будет демонстрироваться и обсуждаться в одном из кинозалов. Что ж, «Arbeit machtfrei» — «Труд освобождает». Это немецкая фраза с ворот Аушви-ца, — вспоминаю я и бросаюсь искать своего гида — научный сотрудник Игорь Латышев должен нам показать участок особого режима, жуткое, мистическое место.
Говорят, немцам интересно ездить в «Пермь-36», потому что наше тоталитарное прошлое похоже как брат-близнец на их нацистское. Но что они знают о нашем тоталитарном прошлом?

Особый режим

— Ещё в 1946 году на месте «Перми-36» был обычный сталинский лагерь, лесная исправительно-трудовая колония №6. В 1953 году её переоборудовали в лагерь строгого режима. В 1954 году сюда завезли первую партию офицеров — бывших сотрудников органов. Сначала — соратников Берии, затем просто нарушивших закон. Поскольку все они были прекрасно осведомлены о системе охраны лагерей, возникла необходимость её укрепления, — объясняет из-под своего зонта Игорь.
Голос гида «плавает» в шуме дождя. Наша разбухшая от грязи обувь — по весу сродни кандалам. Внутри обуви нещадно хлюпает. Мы волочемся от «строгого режима» в отделение «особого». Слева просматривается сквозь кусты полоска реки Чусовой, справа стоят пустующие корпуса психоневрологического диспансера. В одном из них, до закрытия лагеря, жила охрана — большая часть солдат внутренних войск не знала русского языка. Второй корпус выстроили уже после, специально для диспансера. До прошлого года заведение исправно функционировало, теперь закрыто.
— В 1972 году охрану зоны ещё больше усилили, — продолжает рокотать сквозь дождь Игорь, — добавили сигнализации и собак, «комиссаров» распределили по другим зонам, а на участок строгого режима начали свозить особо опасных рецидивистов: лидеров различных «вредных» сообществ и движений, неисправимых диссидентов. Отделение особого режима образовалось здесь только в 1980 году. Его барак отстоял от участка строгого режима метров на 500 и никак с ним не контачил. Собственно говоря, «Пермь-36» — это лагерная тюрьма, в которой все было направлено на то, чтобы сломить человека. Сюда свозили «опаснейших из опасных». Пример: Леонид Бородин (ныне главный редактор журнала «Москва») и его сокамерник Василь Стус — знаменитый украинский поэт, чьим именем сегодня называют улицы и школы. Именно в этом бараке Стуса настигла таинственная смерть, о которой по сей день ходят легенды.

Психический прессинг

Камеры барака особого режима были восьми-, шести-, четырёх-, двух- и одноместные. Очень редко когда сидельцев камер «тасовали». Обычно годами, на протяжении всего срока отсидки, они видели рядом одни и те же лица. Узники не имели возможности общаться с другими камерами, любые попытки связаться с ними жестоко карались. Прогулка — час в день в узких прогулочных двориках, окружённых высоченным забором, поверх которого натягивалась металлическая сетка. Рядом с ней, по помосту, вышагивал часовой.
Напомним, речь идёт о 1980-х годах (лагерь был ликвидирован в 1987 году. Часть узников была переведена в поныне функционирующие зоны «Пермь-35» и «Пермь-37»). В стране уже действовал КЗоТ, по которому трудились и заключённые. Правда, не выходя из барака. По восемь часов в день они прикручивали клеммы к шнурам на утюги (по одной из версий, на таком шнуре и повесился Стус), имели два выходных, на заработанные деньги могли выписывать книги через Посылторг, покупали себе все необходимое. И при этом жили, словно микробы под микроскопом. По малейшему поводу их подвергали унизительной процедуре обыска. Каждые несколько минут в глазке камеры появлялось чьё-то недоброе око. В бараке практически жили кагэбисты и оперативники МВД, нещадно трепавшие нервы арестантам. Под любым предлогом их лишали свиданий с родственниками, а ведь это и так разрешалось не чаще раза в год. Причём процедуры досмотра близких, тянувшихся в Кучино со всех уголков СССР, проводились настолько отвратительными методами, что, стремясь максимально защитить своих родных, некоторые узники отказывались от свиданий (тот же Стус). Задача же администрации лагеря «Пермь-36» была незамысловатой — любыми путями заставить заключённых публично, так, чтобы услышали на Западе, покаяться и осудить себя за неправильное отношение к существующему строю.
— Карцер в особом режиме тоже был свой. Вообще никакого соприкосновения с внешним миром. Кругом только стены и решётки, на окнах «намордники», закрывающие вид и не позволяющие перебрасываться записками…

Что-то потустороннее

Мы идём по коридору барака особого режима. Пахнет мокрой штукатуркой и цементом. В 2003 году здесь был сильный пожар, с тех пор здание ремонтируют. Ощущение, что нам чего-то недодали — голые стены камер и развешанные тут и там лагерные атрибуты не в силах передать реальную атмосферу помещения. Кто-то из прибившихся к нам москвичей спрашивает о количестве смертей в бараке.
— Точно не могу сказать. Сейчас опять все дела засекретили, — ответ Игоря звучит уклончиво. — Мы довольствуемся тем, что успели «откопать» в начале 90-х…
Что они успели откопать в 90-х, так и остаётся загадкой, ибо Игоря осеняет иная мысль:
— Вот, чтобы вам было понятней насчёт особого режима, — говорит он. — Заехал как-то сюда бывший сиделец. Ну, мы его провели, все показали (зеков же отсюда не выпускали, а вывозили, так что они так и не увидели, где находились). И знаете, единственное, что его по-настоящему взволновало, так это река. Да, он слышал, что сидел в Кучи-но под городом Чусовым, что рядом течёт старая русская река Чусовая. Но то, насколько она все время была близко, стало для него настоящим потрясением. Он практически рыдал. Понимаете теперь, в какой изоляции находились здесь люди, и какое влияние это оказало на их психику? Все было — и срывы, и нападения, и попытки суицида — все что угодно. Мало кто захочет рассказать о своих слабостях. Вот и мы находились здесь прошлым летом неделями. Тут же, на КПП, спали. Я не буду вдаваться в подробности, дабы меня не сочли человеком со странностями. Скажу только, что было очень и очень страшно. Ноча-’ ми накатывал тягостный, парализующий ужас. Вроде бы ничего нет, а волосы шевелятся и поднимаются дыбом. Как будто нечто потустороннее смотрит на тебя и вот-вот что-то произойдёт. Это на самом деле жуткое место.

Свободы нет

— За семь лет существования барака через него прошли 56 человек. 34 из них были украинцами. Семь узников погибли по тем или иным причинам, — рассказал позже, в эксклюзивном интервью «Тайнам XX века», украинский диссидент Василь Овсиенко, проведший в бараке особого режима шесть лет (общий срок заключения — 13 лет).
— Что для меня свобода, — усмехается Василь. — У нас был товарищ, проведший за польскими, немецкими и советскими решётками 45 лет. О нём, уже 90-летнем старике, снимали фильм и, между прочим, спросили: чувствуете ли вы себя свободным? Он подумал и ответил: нет. Так и я. Наша тюрьма мне снится постоянно. Режим в снах, конечно, более слабый. Всякие вольности доступны, но ощущение и страх того, что ты должен, просто обязан сюда вернуться, не отступает по сей день.
Далее я спросила Василя о том, что он чувствовал, когда ступил на зону спустя два года после освобождения (в 1989 году украинская делегация снимала здесь фильм и эксгумировала для перезахоронения тела погибших товарищей).
— Что вы всё о чувствах и о чувствах… — встрепенулся Василь. — Ну какие, подумайте, у меня могу быть чувства после всего? Я увидел почти руины: открытые двери, выбитые окна… потрясли распахнутые и скрипящие на ветру ворота. Что я почувствовал? Вот она, моя родная тюрьма, практически второй дом, — почувствовал я.

Ужасы ШИЗО

Сравниться с ужасами барака особого режима способны только ужасы ШИЗО (штрафного изолятора) участка строгого режима. Вид изолятора мрачен со всех сторон. От него прямо-таки разит тоской. Если человек страдает клаустрофобией (боязнью замкнутого пространства), он здесь просто погибнет. Когда заходишь в ШИЗО, на тебя словно опускается невидимая тяжёлая плита. Впрочем, никто не расскажет об этом лучше, чем самый частый «посетитель» изолятора — Сергей Ковалев, правозащитник, первый Уполномоченный по правам человека в РФ. Сергей Адамович — человек известный, активный, он всегда нарасхват. Но мне все же удалось побеседовать с ним полчасика.
— В ШИЗО попасть было легко, — говорит он. — Кто-то просто решает, что тебя пора сажать, и тебя сажают: суют постановление о нарушении режима и ведут в камеру. Здесь снимают верхнюю одежду, и ты остаёшься в хлопчатобумажном нижнем бельё. В камере холодно. Вместо табуреток — бетонные тумбы, стол тоже бетонный, шконка днём поднята, и опустить её — нарваться на новое наказание.
В ШИЗО не положено постельное бельё. Ночь: голые доски и тапки под голову. Но вот что странно: здесь ты засыпаешь мгновенно, стоит тебе рухнуть на шконку, словно сами стены вытягивают из тебя силы. Спишь. А через час просыпаешься от мелкой отвратительной дрожи. Вскакиваешь, приседаешь, припадаешь к единственной тонюсенькой трубке отопления. Прижимаешься к ней спиной и ерзаешь, чтобы спину всю охватить, снова бегаешь, приседаешь, наконец в изнеможении опять падаешь на шконку и засыпаешь. Через 40 минут — час с минутами — снова вскакиваешь от той же самой дрожи. И так каждую ночь (по словам гидов, в ШИЗО «срывались» даже самые стойкие узники, коими считались прибалты. Здесь чаще всего доходило дело до истерик и самоубийств).

Самоедство

— Существовало два режима наказания в ШИЗО. С выводом на работу и без вывода. При первом тебя кормили по норме «9А». То есть чуть ниже обычной нормы питания, но горячая пища — каждый день. А вот если ты наказан без вывода на работу, то кормят по норме «9Б» — горячая пища через день. Вдень, когда вас кормят, вам дают три раза горячую еду, но по пониженной лагерной норме. В другой день: 300 граммов хлеба, горячая вода — сколько хочешь, и семь граммов соли. Мне много приходилось голодать, и вот что я вам скажу: на самом деле, настоящую голодовку переносить гораздо легче, чем вот эту «9Б», настолько она цинично рассчитана. Вы получаете с пищей чуть меньше энергетически полезных веществ, чем нужно вашему организму. И организм начинает поедать себя. Естественно, нарушен энерго-, а значит, и теплообмен. И вот ты сидишь в холодной камере, и холод проходит сквозь тебя, как сквозь сито. И в это время твой организм пожирает твои жиры, а затем и белки, об этом сигнализирует запах ацетона изо рта…
Что для меня «Пермь-36»? Это воспоминания о друзьях, разных эпизодах лагерной жизни, первых политических победах…
Игорь Латышев: — Спать в бараке особого режима невозможно»
Удивительно наблюдать, как горят глаза, как молодеет лицо этого 80-летнего человека, вся жизнь которого — борьба. И вдруг становится понятно, насколько он счастлив здесь, на зоне, которая хранит его молодость, его лучшие годы.

Ночные призраки

Вечер в мокрой одежде, в подтекающей палатке. При дыхании изо рта вырывается пар. Ноги долго не согреваются в тощем спальнике. С большой концертной сцены, стоящей в чистом поле, несутся в черноту ночи ритмы рока — музыки протеста. Вокруг, несмотря на грязь и потоки дождя, масса других палаток — в них бурлит жизнь. И мне почему-то хорошо. Если бы предложили сейчас в обмен на спальник уютную кровать в рабочей зоне — не согласилась бы. Мне хорошо потому, что я понимаю то главное, что не давало мне покоя с первых минут пребывания в лагере: зона у каждого своя, и одна на всех. Зона — это наша память, возможно, генетическая. И все мы: немцы, поляки, русские и украинцы — её пленники. И никуда от этого не деться.

Журнал: Тайны 20-го века №42, октябрь 2011 года
Рубрика: Тени прошлого
Автор: Ольга Волгина, г. Пермь

Метки: СССР, политика, музей, Тайны 20 века, репрессии, Пермь, мемориал



Telegram-канал Багира Гуру


Исторический сайт Багира Гуру, история, официальный архив (многое можно смотреть онлайн, не Википелия); 2010 — . Все фото из открытых источников. Авторские права принадлежат их владельцам.